Несколько минут прошло в молчании.
— Сделаем так, — заговорил Алексей, снова садясь рядом с Мухамедовым. — Ты пойдешь в Бустон, а я в мечеть. Ты будешь говорить с народом, а я возьму несколько человек колхозников и посмотрю, кто это с того света агитацию ведет.
— Ты с кем пойдешь?
— У меня в бригаде есть хорошие ребята. Я уже говорил с одним из них. Как ты думаешь?
— Ладно. Так и сделаем.
— А про старика тебе Ардо говорил?
— Говорил. Старика у меня ни вчера, ни сегодня не было.
Стемнело. Вечер выдался пасмурный. После полудня с гор понеслись быстрые облака, а за ними, как армия за передовыми дозорами, потянулись тяжелые сизые тучи, и к закату на небе не осталось ни одного голубого просвета. Без сумерек, сразу, опустилась ночь. Черно стало на небе, темно, хоть глаз коли, на земле.
Сидя на том же месте, где в прошлую ночь друзья сторожили трассу, Алексей поджидал Алима и Аширмата. Рядом прикорнул Ардо. Ему трудно было сидеть молча. Он с трудом подавлял в себе желание замурлыкать песенку или засвистеть, но вовремя спохватывался. Ни свистеть, ни петь было нельзя. Очень хотелось курить, но курить тоже не разрешалось. Ардо недовольно хмурился. Хоть бы скорей пришли Алим и Аширмат. Интересно, что Аширмат, пожилой и, кажется, нелюдимый, дружит с Алимом.
Мальяну живо представился бригадир кировцев. Аширмату давно уже перевалило за сорок. Высокий и широкоплечий, с длинными узловатыми руками, он обладал почти нечеловеческой силой. Как все очень сильные люди, он был молчалив и, по мнению Ардо, добродушен.
Ему вспомнилось, как в день приезда кировцев арба, тяжело нагруженная имуществом бригады, засела в дорожной выбоине. Лошадь, которой помогала вся бригада, выбилась из сил, пытаясь вывезти арбу на торную дорогу. Но все старания оказались напрасными. Арба засела прочно. Аширмат, ушедший вперед, чтобы выбрать место для стана, поспешил на помощь.
Положив на плечи сложенный в несколько раз стеганый халат, он полез под арбу, упираясь руками в колени, поднял ее на плечи и, шагнув вправо, поставил на ровную дорогу.
Присутствовавший при этом Мальян только присвистнул от удивления и сразу же сделал вывод: «Да-а! У такого бригадира лодырей не будет! Его сердить опасно!»
И в самом деле, в бригаде кировцев авторитет бригадира был необычайно высок. Но лишь позднее Мальян понял, что дело тут совсем не в физической силе.
Дня три назад Алим в присутствии Мальяна рассказывал Алексею об Аширмате.
Оказалось, до революции Аширмат работал издольщиком у сельского богатея. Была у Аширмата смирная, работящая жена и пятилетний карапуз, сынишка Алим. Аширмат любил свою тихую жену, души не чаял в маленьком Алиме и всей душой был предан своему хозяину — богатею, искренне считая его отцом и благодетелем.
Осенью восемнадцатого года он, не раздумывая, по приказу хозяина взял английскую десятизарядную винтовку, сел на коня и стал воином ислама — так называли себя басмачи.
Год пробыл Аширмат в басмачах, и этот год научил его многому. Дошла до Аширмата черная весть, что и в его селении побывали воины ислама, только из другой шайки.
Басмачи накинулись на беззащитных женщин. Земляки передавали Аширмату, что у него больше нет ни жены, ни сына. Алима застрелили, когда шестилетний мальчик кинулся на защиту матери, а жена повесилась, не найдя сил пережить смерть сына и собственный позор.
Алим стал еще молчаливее. Курбаши, заметив перемену, происшедшую с одним из его басмачей, приказал отобрать у него оружие и коня, но опоздал.
Осенним днем девятнадцатого года в расположение эскадрона, расквартированного в одном из кишлаков Ферганы, приехал вооруженный до зубов человек в старом халате, зато верхом на ахалтекинце чистых кровей. Это был Аширмат. Он потребовал, чтобы его провели к командиру. Комэск, услышав про необычайного посетителя, сам вышел к нему навстречу.
Убедившись, что перед ним красный командир, Аширмат молча снял с плеча английскую десятизарядку и положил ее к ногам комэска. Рядом с винтовкой одно за другим были положены маузер и оправленная в золото сабля курбаши. Затем Аширмат снял с седла переметную суму и молча выкатил из нее к ногам комэска две человеческие головы: курбаши и своего хозяина-богача. По дороге из шайки Аширмата видели в родном кишлаке.
Времена были суровые, Аширмата посадили под замок, и два красноармейца встали на пост.
Вечером комэск сам допросил Аширмата, а затем долго разговаривал по телефону с командиром полка. Утром из полка специально за сдавшимся басмачом приехал чуть не целый взвод. Аширмату вернули клинок и винтовку, правда, пока еще без патронов.
А вскоре басмачи почувствовали, что отрядам Красной Армии стали известны самые надежные берлоги. Кто-то безошибочно приводил туда красноармейцев. И когда красные конники кидались в сабельную атаку, одним из первых был человек в поношенном халате, сидевший на чистокровном ахалтекинце.
Аширмат вступил в партию.
Сейчас бывший проводник красных отрядов и бесстрашный боец мирно жил в родном кишлаке, был женат, но детей не имел. Одним из первых вступил в колхоз. Односельчане не раз хотели избрать Аширмата председателем колхоза, но он всегда отказывался, уверяя колхозников, что для него наиболее подходящими являются обязанности колхозного бригадира. Зато бригадиром он был отличным. Уже несколько лет по урожаю хлопка его бригада занимала первое место в районе. В праздничные дни на груди Аширмата рядом с боевым орденом Красного Знамени, полученным за борьбу с басмачами, сияло несколько трудовых орденов и медалей.
— Идут, — прервал размышления Мальяна шепот Алексея.
В самом деле, с дамбы послышались звуки осторожных шагов, затем шорох осыпающейся по откосу земли, и вот из темноты выплыли фигуры Алима и Аширмата.
— Сюда, — шепотом позвал Алексей.
Пришедшие уселись на землю рядом с Алексеем. Весь дальнейший разговор велся вполголоса.
— Не опоздали? — спросил Алим.
— Нет. Вовремя, как раз. Сейчас еще и десяти нет, — ответил Алексей. — Меня беспокоит, не будет ли дождя?
Аширмат поднял голову, внимательно поглядел на небо, потянул носом ночной воздух, и хотя на черном небе не было ни одного просвета, а в воздухе ни малейшего движения, уверенно ответил:
— Нет. Дождя не будет, — и потом, помолчав, добавил: — Снега тоже не будет. Так пройдет.
— Я думаю, что нам надо разделиться на две группы, — начал Алексей. — Одна заляжет прямо против дверей мечети, а вторая — среди могил на кладбище, недалеко от тропинки. В мечеть будем пропускать всех. Наша первая задача — установить, не оставят ли бандиты на холме или у входа в мечеть своих часовых. Затем, как только в мечети начнутся стоны и крики, мы снимаем, — если они там будут, — часовых, входим в мечеть и забираем всех участников «концерта». Ясно?
— Ясно, — ответил Алим.
— Оружие? — спросил Алексей.
— У нас таловые палки. Сырые, крепкие. И ножи.
— Палки, очень хорошо, — одобрил Алексей. Он знал, что крепкая палка в умелых руках может быть опасным оружием. — А вот ножей не надо. У нас с Ардо ружья. Но стрелять будем только в крайнем случае, если бандиты поднимут стрельбу.
Алим указал на сверток, который он, садясь, отложил в сторону.
— Тряпки мазутные. У трактористов с ЧТЗ выпросил. Факелы сделаем.
— Порядок, — одобрил Алексей. — Я думаю, мы разделимся так: я и Аширмат пойдем к дверям мечети, а ты, Алим и Ардо — к тропе на кладбище. Вы присоединитесь к нам, как только в мечети застонут. Мы вас будем ожидать у самых дверей. Ясно?
— Ясно.
— Пошли, — скомандовал Алексей и вдруг повернулся на раздавшийся позади шорох. — Стой! Кто это?
— Это я, Алеша, — раздался из темноты несмелый голос Чернышева. — Я давно здесь. Еще раньше вас пришел.
— Но ведь мы договорились, что ты останешься дома… — сердитым шепотом начал Ардо.
— Это вы между собой договорились, — так же сердито зашептал Чернышев. — Договорились и решили большинством. Я все равно не согласен. Я тоже с вами пойду.
— Ну, знаешь, за это…
— Ладно, ладно, — потушил страсти Алексей. — Не оставлять же его здесь. Значит, Алим и ты, Ардо, — на тропу, на кладбище, а я, Аширмат и Ваня — к мечети. Пошли!
Пять темных фигур подошли к подножию холма. Двое пошли налево, к могилам, трое — направо, к мечети. Рядом с Алексеем шагал торжествующий Чернышев, сжимая в руке увесистую ручку от кетменя.
Когда Саид Мухамедов вошел в Бустон, было уже десять часов вечера. Студент, не торопясь, прошел по улицам притихшего, затаившегося, но не спящего селения, вышел на центральную площадь перед правлением колхоза и повернул направо, к чайхане.
Необычен был вид чайханы в этот вечер. Не слышно было веселого смеха, не звенел дутар, не звучали песни, не стучали косточки домино, никто не склонялся над шахматной доской. В небольшом помещении чайханы, переполненном народом, стояла тишина. Лица людей были сумрачны. Необычным было и то, что, несмотря на холодную ночь, одно из окон в стене, выходившей в сторону кладбища, было широко открыто.
Мухамедов окинул взглядом помещение.
В самой дальней части чайханы сидели на высоком помосте, застланном ковром, ворошиловцы и краснооктябрьцы — строители канала.
Как раз около ворошиловцев было открытое окно, а за ним невидимый в темноте холм с кладбищем и мечетью. Мухамедов сразу же отметил, что только приезжие строители канала сидели на этом помосте. Местные жители, в основном старики и женщины, старались держаться подальше от окна.
Левую половину чайханы целиком заняли женщины. Все — в паранджах. Правда, у большинства волосяные сетки были накинуты на голову.
«И то хорошо, что хоть в чайхану пришли, а не в мечеть со страху побежали», — усмехнулся про себя Саид, но тут же сообразил, что, собственно, радоваться-то нечему. Старики и женщины, наверное, первым делом кинулись бы в мечеть, но она была расположена в середине селения, окружена густыми зарослями карагача и до нее крики с кладбища не донеслись бы.