Усадив высокого гостя и усевшись сам, Тургунбай негромко хлопнул в ладоши. Распахнулись двери, и Баймурад, одетый в новый праздничный халат, внес угощение. На разостланной посредине ковра скатерти появилось все, что могла дать щедрая туркестанская осень. Тургунбай, зная, что ишан проделал большой путь от Шахимардана до Ширин-Таша без отдыха, не поскупился на угощение. Немалые подарки почетному гостю уже лежали в дальнем углу комнаты, завернутые в кусок бесценной, вытканной золотом бухарской парчи.
Ишан прочел молитву и, благословив расставленные перед ним яства, первым положил в рот крошечный кусочек сдобной лепешки. Сразу же, как по команде, к угощению протянулись руки всех остальных. Тургунбай, потея от желания услужить и из почтительности стараясь говорить умиленным тонким голоском, принялся изо всех сил угощать ишана.
Но Исмаил Сеидхан почти не обращал внимания на еду. Если бы мюриды, с торопливой жадностью поглощавшие выложенное на скатерть угощение, могли внимательно присмотреться к поведению своего учителя, они увидели бы, что Исмаил Сеидхан чем-то расстроен и даже встревожен.
Только раз или два он рассеянно взял маленькие кусочки лепешки и совершенно не притронулся ни к плову, ни к другим яствам.
Наконец, отхлебнув глоток терпкого чая, ишан опустил пиалу на скатерть и, не обращаясь к кому-либо в отдельности, произнес:
— Тяжелые времена надвигаются на правоверных. Прогневили мы, недостойные, всемогущего, и аллах отвратил от нас свое лицо.
Исмаил Сеидхан замолк. Как опытный актер, он умело выдержал трагическую паузу, бьющую по нервам сильнее, чем горячая речь. Лицо ишана побледнело. Его горящие мрачным огнем глаза были устремлены куда-то вдаль, словно он воочию видел все те ужасы и несчастья, которые надвигались на мусульман.
Мюриды, только что покончившие с пловом, окаменели.
— Ох, горе нам, недостойным, — не выдержал Тургунбай.
Исмаил Сеидхан, казалось, только и ждал этого возгласа. Его глаза оторвались от созерцания неведомого. Горькая усмешка чуть тронула тонкие губы, и он заговорил негромко, обращая лицо то к одному, то к другому мюриду. Каждому из присутствующих казалось, что ишан говорит только с ним и только для него.
— Давно уже, ох, давно прогневали мы всемогущего бога. Еще наши отцы и деды почувствовали карающую десницу аллаха, когда в наш благословенный край пришли русские. Но ослепленные дьявольской прелестью новшеств, принесенных кяфирами, мусульмане не обрели тогда достаточной храбрости, чтобы изгнать неверных. Аллах давал нам время одуматься, но и наши отцы и мы с вами не поняли, что русские пришли сюда не сами. Они только оружие в деснице всевышнего, наказующего нас за грехи. Сейчас снова поднимается карающая десница, и ужасы новых испытаний грозят правоверным.
Ишан замолк. Глубокое молчание воцарилось в комнате. И тогда стало слышно, что где-то далеко, может быть, на самой окраине Ширин-Таша скачет всадник. В тишине ночи цокот копыт был слышен отчетливо и вселял в сердца неясную тревогу. Казалось, что скачет гонец, который вот-вот должен осадить коня у ворот дома Тургунбая, спешиться, войти в комнату и поразить всех какой-то страшной вестью. Лица гостей Тургунбая невольно побледнели, глаза тревожно забегали. Но вот цокот копыт, удаляясь, замолк, и все незаметно, но с облегчением вздохнули.
Ишан, казалось, ничего не слышал. А может, и слышал, но знал, куда скачет ночной гонец, и поэтому не встревожился. Разве мало гонцов скачет сейчас во все концы Ферганской долины, извещая верных мюридов Исмаила Сеидхана о скором прибытии в их дом высокого учителя.
— Когда нынче весной русские прогнали своего царя, — снова заговорил ишан после долгого молчания, — думалось нам, что занятые своими распрями, неверные забудут про нас, что час освобождения настал. Но мы горько ошиблись. Безбожный пример русских, как зараза, проникает и в наш народ. Выродки, отвернувшиеся от шариата и веры отцов, хотят, чтобы Туркестан пошел по пути русских. В Ташкенте, в Самарканде и даже в Андижане и Коканде бушует смута. По примеру русских, создаются безбожные Советы, посягающие на самые священные устои мусульманства.
Ишан на миг прервал свою речь, и тогда самый богатый из присутствующих, ездивший по торговым делам в Россию, Миршараб Алиханов решился вставить словечко.
— Но ведь в Советах есть наши люди, уважаемые и состоятельные мусульмане.
Исмаил Сеидхан бросил на него быстрый взгляд и, словно не расслышав слов торговца, продолжал:
— Адское порождение большевиков. Советы требуют передать все наши богатства грязной бедноте. Хотя в Советах и есть настоящие мусульмане, они будут бессильны. Десять дней тому назад в Ташкенте несколько тысяч голодранцев в большинстве мусульмане сошлись на безбожный митинг, созванный большевиками, сыновьями сатаны. Они потребовали передать всю власть в Туркестане Советам и отдать земли тем, кто ее пашет и засевает, то есть батракам, издольщикам, голытьбе.
— Что же делать, учитель? — не вытерпел Тургунбай.
Исмаил Сеидхан с минуту молчал. Все поняли, что сейчас ишан скажет что-то очень важное, может быть, то самое, из-за чего он так спешно приехал в Ширин-Таш.
— Люди, всю жизнь изучавшие божественные откровения, давно предвидели надвигающуюся опасность, — снова заговорил ишан. — Наш духовный глава, святой Миян Кудрат Хозрет благословляет нас, своих учеников, на борьбу. Недавно в Коканде самые ученые и уважаемые люди решили создать общество для защиты нашей религии, для защиты веками освященных обычаев, установленных святым пророком по повелению бога. Святой Миян Кудрат Хозрет благословил назвать общество борцов за веру славным именем «Улема». Все глубоковерующие почтенные люди должны вступать в это общество и всеми силами содействовать его процветанию. Они должны использовать свое влияние на простой народ, чтобы в нужное время поднять всех мусульман на джихад — священную войну против неверных, ибо пророк сказал: «Убивайте неверны всюду, где вы их ни встретите!» Священное общество «Улема» призовет правоверных и поведет их на битву за торжество ислама.
Ишан закончил свое обращение к мюридам. Несколько мгновений стояла тишина.
— Ахрос, хватит. Ложись отдыхай! — донесся со двора голос Турсуной. Тургунбай недовольно покосился на двери, но не двинулся с места.
— Значит, скоро будет война, — первым заговорил Миршараб. — А как же хозяйство? Как же с хлопком?
— На джихад уйдут все мужчины. За хлопком ходить будет некому. Надо сеять только пшеницу, — спокойным тоном проговорил мулла Сеид Гияс.
Тургунбай удивленно взглянул на муллу. Настоятель мечети был одним из самых крупных землевладельцев в селении. Его поля всегда засевались хлопком. «Как же это он так легко от дохода отказывается?» — пронеслось в голове Тургунбая. Но Сеида Гияса поддержал Исмаил Сеидхан.
— Конечно, хлопка засеем очень мало, — уже тоном делового человека заговорил он. — Но уважаемые хозяева посевов если и потеряют на этом, то незначительно. Пусть все они помнят святые слова корана: «Надо верить в бога и его пророка и вести священную войну на пути бога, отдавая на это свое имущество и себя самих». Да и потеряют-то они не так уж много. Во-первых, имущество кяфиров и наших отступников перейдет в их руки. Во-вторых, священная война с неверными потребует мало хлопка, но много зерна. Зерно подорожает. И, наконец, победа над Советами даст нам возможность быстро наверстать упущенное.
— А что будут делать те, кто не может сражаться? Ведь для посевов зерна надо вдесятеро меньше народа. Что будут делать наши батраки-издольщики? — допытывался Тургунбай.
— Путь каждого человека проистекает так, как угодно всевышнему. Создатель мира одинаково заботится о каждой живой твари. Не пропадут и те, кто лишен будет работы на полях, — вдохновенным голосом ответил Исмаил Сеидхан и, помолчав, закончил с оттенком злорадства. — Они пойдут в города. Пусть новая власть заботится о безработных. Пусть кормит их.
— А старые запасы хлопка надо быстро отгрузить, — радуясь, что предвосхитил мысль ишана, заговорил Миршараб. — Пусть в Туркестане ни одной коробочки не останется.
Но юркий торгаш не угадал. Ишан снова бросил на него острый взгляд, затем заговорил медленно, словно рассуждая сам с собой.
— Хлопок, который сейчас лежит на складах, найдет себе другого покупателя. В Россию его отгружать не надо. Новая власть не сможет купить за границей хлопок. Без нашего хлопка русские текстильные фабрики станут. Рабочие этих фабрик останутся без работы, будут голодать, будут недовольны новой властью, недовольны большевиками. Они не с такой охотой, как сейчас, будут поддерживать новую власть, а это помощь в нашей борьбе с нарушителями корана и шариата. Велик аллах!
— Велик аллах! — согласным хором ответили мюриды своему ишану. Они больше не задавали вопросов, убежденные в том, что все продумано и подготовлено людьми, значительно более умными и опытными, чем они, простые деревенские богатеи. А Исмаил Сеидхан поучал своих учеников, как действовать в ближайшие дни.
— Нужно, чтобы все почтенные и состоятельные люди объединились на борьбу с заразой, вступили в общество «Улема». В Ширин-Таше призывать к этому должны вы — пятеро. Рассказывайте всем о поругании нашей религии большевиками, о том, что большевики осквернят мечети, заставят всех есть свинину, заставят сделать всех жен общими, а того, кто не согласится на это, подвергнут унижениям и притеснению. Надо всемерно разжигать священную ненависть правоверных мусульман к осквернителям нашей религии — к русским и нашим собственным отступникам от святого ислама.
— Истинно! Истинно! — согласно кивали головами мюриды.
— Особо обратите свое внимание на батраков и издольщиков, работающих у вас. В конечном счете воевать с неверными придется им. Надо так раскалить в правоверных ненависть к новой власти, к большевикам, чтобы все мусульмане, начиная от самых бедных, поднялись на защиту корана и шариата. А вам, почтеннейший Сеид Гияс, — обратился Исмаил Сеидхан к мулле, — надо во время каждой вечерней