Елена живет на седьмом этаже. Я нахожу нужную квартиру, нажимаю на звонок, и удивленно открываю рот, когда дверь мне открывает мужчина в очках для зрения.
— Извините, а Елена?..
— Вы не ошиблись, — он улыбается по-доброму, и я невольно отвечаю ему тем же. — Лена, это к тебе, — брюнет кричит куда-то вглубь квартиры и пропускает меня внутрь.
Я прохожу, оглядываясь по сторонам, и только потом замечаю Елену, выбегающую из коридора. Она одета в легкое цветочное платье, открывающее стройные загорелые ноги, обутые в домашние туфли на небольшом каблуке. Макияж подчеркивает ее глаза, делая моложе, чем в нашу прошлую встречу.
— Привет, — кивает мне женщина, и проходит дальше — чтобы поцеловать открывшего мне брюнета. — До вечера, — мурлыкает она, и я отворачиваясь, испытывая неловкость при виде их прощания.
- Пока, малыш. До свидания! — последняя фраза, адресованная мне, звучит на тон громче, но я отвечаю очень тихо, чувствуя себя лишней.
Заперев дверь на замки, Лена приглашает меня за собой в зал:
— Не смущайся. Это Антон, мы с ним встречаемся. Проходи в комнату, я сейчас, только чайник выключу.
Я остаюсь в гостиной одна.
На стене, выложенной белыми кирпичиками, висит большая плазма, включенная на канале «National Geographic». В центре мягкий диван, два кресла и журнальный столик, напротив окна — большой шкаф с книгами, рядом комод. Я подхожу к нему, пытаясь рассмотреть название лежащей поверх остальных книги, но она перевернута вверх ногами. Поднимаю толстое, яркое издание и раскрываю на одной из закладок, замирая.
Передо мной распахивает свои крылья на две страницы огромная синяя бабочка, под которой написано на латинице «Morpho didius».
— Аня?
Елена появляется за спиной почти бесшумно, и я испуганно вздрагиваю, роняя тяжелую книгу между нами.
Я хочу наклониться, чтобы поднять ее, но Лена крепко хватает меня за руку:
— Не трогай!
И я напряженно замираю, глядя в карие глаза профайлера.
Глава 16
— Руки убрала, — произношу, наконец. Мы стоим, чуть наклонившись на встречу друг другу — будто за шаг до нападения, словно собираемся прыгнуть, атакуя.
— Пульс ускорился. Чего ты испугалась? — к концу фразы Елена повышает голос, почти крича вопрос. — Не меня, нет. Где ты ее видела, Аня? Где эта бабочка?
— Отпусти. Быстро, — начиная злиться, я уже смиряюсь с той мыслью, что нам придется драться, но Елена в очередной раз сбивает меня с толку, убирая руки и поднимая их, словно сдается.
— Она была нарисованной? Настоящей? Аня, пожалуйста, это очень важно. Говори правду, я пойму, если ты соврешь.
Я потираю запястье в том месте, где несколько секунд назад были ее цепкие пальцы. Кто из нас — сумасшедший? Поведение профайлера не укладывается не в одни рамки, но больше всего меня раздражает, что я не знаю, чего ждать от нее в следующий момент.
Пытаюсь взять себя в руки: эмоциональные качели, которые устраивает женщина, делают меня перед ней беспомощной.
— Сначала расскажите, к чему этот спектакль, иначе я уйду прямо сейчас, — снова перехожу на «вы».
Елена наклоняет голову, будто впервые видит меня, а после зовет за собой:
— Пойдем на кухню, я заварила вкусный чай.
После небольшой заминки следую за ней. Кухня большая, просторная: свежий ремонт, гарнитур приятного серого цвета, стальная техника. На холодильнике — стикеры с пометками, разглядеть которые с моего места практически невозможно. Я усаживаюсь за прозрачный, стеклянный стол, осматриваясь по сторонам. После больницы и квартиры Ивана, в которой последний раз обои меняли, судя по всему, еще при жизни его бабушки, здесь все выглядит стильно и модно, но как-то обезличено.
На столе ваза с тюльпанами: я касаюсь тугого бутона лососевого цвета и с грустью понимаю, что цветы не настоящие, всего лишь искусно выполненная копия. Таким же ненастоящим кажется все вокруг.
Елена ставит возле меня вазочку с печеньями, коробку шоколадных конфет, чай подает в красивой чашке на блюдце. Я делаю первый глоток только после того, как она устраивается напротив и отпивает из чашки.
— Не бойся, он не отравленный. Не делай из меня монстра, — на лице ни тени привычной улыбки, — она серьезна, как никогда. Я никак не комментирую ее замечание, разглядывая рисованный узор на бирюзовом блюдце.
«Что-то явно здесь не так».
«Больная какая-то она».
«Я бы не доверял ей, черт знает, чего ждать от такой».
В этот раз я солидарна с шептунами; странные выходки психолога пока что лишь настраивают против нее.
— А теперь о деле, — произносит она, дожидаясь, когда я допью. Я отодвигаю от себя пустую чашку, не помня, каков на вкус чай. — Иван принес мне материалы расследования, и эта бабочка имеет к ним прямое отношение. А теперь я очень хочу услышать, что ты знаешь о ней.
Я верчу в руках бумажную салфетку, решая, стоит ли рассказывать, но сомневаюсь недолго. Раз уж Иван поделился с ней, а после и меня отправил, то смысла умножать загадки никакого.
— Я нашла у себя дома коробку. Открыла — и из нее вылетели бабочки, штук двадцать, не меньше. Последняя, мертвая, на дне коробки, — как раз та самая, что и на рисунке, Морфо Дидиус.
— Что тебя испугало, Аня?
— То, что у этой бабочки расцветка крыльев напоминает глаза Ивана.
Еще минут десять Лена допрашивает меня не хуже следователя, задавая вопросы один за другим. Понемногу я расслабляюсь, очень надеясь, что она не начнет снова вести себя неадекватно.
— Вы собирались подсунуть мне книгу?
— Да, — кивает она, — но вышло все гораздо лучше, чем я планировала. Прости, что напугала тебя, но так было нужно.
Я отворачиваюсь, не желая отвечать на ее слова.
— Аня, давай прогуляемся. Я думаю, на сегодня наше с тобой занятие окончено, ты должна отойти и понять меня.
— Вы уверены, что я это сделаю? — вскидываю бровь и вижу, как к Елене возвращается привычное улыбчивое выражение.
— Нам с тобой еще долго работать вместе. Все это — ради дела, и ты прекрасно это понимаешь. Разве тебе не хочется узнать, кто убил твою подругу, Лилю?
Я ощущаю, как невыносимая тоска снова просыпается в груди. Сколько я не отодвигаю от себя мысли, связанные со смертью Солнце, легче не становится, — от смерти не убежать.
Мы выходим на улицу.
Солнечный свет слепит, и после прохлады подъезда я ощущаю, что стало еще жарче. Мы медленно двигаемся дворами без конечной точки маршрута.
— Ты виделась с родителями?
— Да, — я вспоминаю, что обещала позвонить маме, но так этого и не сделала. Мысль о необходимости еще одного разговора с ней и с отцом вызывает какое-то безысходное ощущение: и вроде бы мы помирились, но обида еще не забыта, и делать вид, будто ничего не было, проблематично.
— Как прошла первая встреча?
— Намного лучше, чем я ожидала. Мама начала ходить в церковь, осознала, что поступила со мной плохо, и теперь у нее есть шанс замолить свои грехи.
Лена ловит ироничные нотки в моем голосе.
— Ты не готова так быстро простить, да? Это нормально. Вам нужно заново знакомиться друг с другом, но, Аня, ты должна смириться не только с тем, что они оступились. Важно понять, что родители — тоже люди, и они могут быть слабыми, неправыми. Мир далек от идеала.
— Слова, слова, опять слова, — я останавливаюсь, чтобы видеть ее лицо. — Советы давать всегда легко, я и сама могу этим заниматься.
— Можешь, — не спорит Лена. — Тут ты права, я всего лишь советчик. Но иногда некоторые мысли должны стать озвученными, чтобы, услышав их от другого, подумать — а ведь действительно, все так и есть. И я это знала, прекрасно знала, только почему не понимала?
Я отворачиваюсь и продолжаю идти. Скорость не прибавляю — даю понять женщине, что, несмотря на возмущения, я с ней согласна и никуда не убегаю.
— Когда станет легче? Я будто бреду в тумане, по колено в воде. Сделаешь шаг в сторону — увязнешь. Остановишься на месте — замерзнешь и погибнешь. Нет уверенности ни в чем: ни в том, что тебя окружает, ни, тем паче, в себе.
— И это нормально, Аня. Мир вокруг тебя меняется, возможно, слишком быстро, что ты не успеваешь за этими переменами. Но ты ведь и сама рада обманываться, так?
Я бросаю на нее взгляд, не понимая, к чему она клонит.
— Иван. Ваня. В него сложно не влюбиться, правда? Красивый, мужественный. Рядом, даже заботиться о тебе в меру собственных возможностей. Ну и что, что у него жена, правильно?
— Они постоянно ссорятся, — сквозь зубы цежу я.
— Все ссорятся, каждая семья. Мама с папой ругались, когда ты была маленькой? Хоть и прятали от тебя, но ты все равно все слышала. И не развелись, столько лет уже вместе. Тридцать?
— Двадцать девять, — продолжать тему совершенно не хочется, и я всерьез размышляю, не сбежать ли мне, оставив Лену одну — всего лишь за пару минут я думала иначе, а теперь не знаю, как прекратить разговор на эту тему. Ну почему я послушалась Ваню и пошла к ней?
— Может, он испытывает к тебе серьезные чувства, и у вас действительно что-то получится. Семья, дети, совместный досуг. А если это — просто страсть? Он перегорит и вернется, Яна поскандалит, но простит. А ты? Ты что будешь делать, когда останешься одна?
И тут я не выдерживаю. Лена снова бьет по больному, озвучивая те страхи, о которых я не позволяю себе думать. Снова остаться одной, стать никому не нужной. Нет, не так. Стать ненужной ему.
— А знаешь, почему ты плачешь? Потому что это живет внутри тебя, живет и ест. Или будь готовой довольствоваться тем, что есть именно сейчас каждой минутой, проведенной рядом, и быть благодарной за то, что есть, а не за то, что будет. Или уйди сейчас и разорви все, пока не поздно. Я боюсь за тебя, Анечка. Доронину дано не только воскресить тебя, он может и сломать. Насовсем.
Она прижимает меня к себе, увлекая на лавку, и гладит по спине, а я цепляюсь за нее, как за родную маму, и плачу, рыдаю, орошая слезами, уже не в состоянии нормально дышать.