При палатах работал своеобразный супермаркет, где я себе прикупил судно, туалетной бумаги и лапши. Так как кошелек я уже давно отдал, для меня открыли отдельный счет. Была в стационаре и библиотека, где больные могли одалживать книги. Большим спросом пользовались всевозможные медицинские труды. Я выбрал для себя несколько томов: «Лабораторные исследования для чайников», «Анатомия в картинках», «Хирургия брюшной полости» и еще несколько изданий в том же духе. Почитав это все, я уразумел, как все устроено в больнице, а заодно – что из себя представляет этот «принцип Гейзенберга». Если совсем просто, то под ним имелось в виду следующее: если у тебя перед глазами есть какая-то штуковина, у которой есть два качества или два состояния, и тебе нужно разобраться, которое из этих качеств или состояний сейчас приключается, то определиться ты сможешь лишь с одним из этих качеств или состояний.
Вечные больные редко заглядывают в книги. Они же сами по себе и есть открытые книги, ходячие энциклопедии всяких хворей. Пациенты быстро становятся почти что экспертами, с готовностью рассуждающими сутки напролет о теории и практике врачевания любого заболевания, приводя при этом бесчисленные имена докторов, будто подсчитывая рассованные по закромам семейные ценности.
К доктору Хуаюэ все относились неплохо. По моим наблюдением, это действительно был человек с развитым чувством ответственности, пускай даже в самом начале он и умудрился напутать с моей медицинской картой. То можно было списать на сбой компьютера. Ну, или на мои иллюзии.
Хуаюэ был человек открытый и общительный. Он без суеты и спешки задавал вопросы, отвечал детально каждому пациенту и вообще не скупился показываться на людях. И еще он отлично знал, как дела обстоят у каждого больного. Во время обходов Хуаюэ держался непринужденно, изъяснялся точно и лаконично и во всем знал меру и грань. Конечно, и такой человек может временами вспылить. Например, был у нас один товарищ, которого так достала боль от химиотерапии, что он самовольно решил, будто его пора выписать из больницы. Хуаюэ окликнул его на пороге и обрушился на пациента с почти двухчасовой речью о том, почему ему никоим образом нельзя отказываться от их ухода. В конечном счете все, в том числе тот самый раковый больной, рыдали от его пламенных слов. В общем, обстоятельный и добросовестный малый был этот Хуаюэ. Даже записи в медицинской карте он всегда делал собственноручно, не оставляя это на усмотрение регистраторов или молодых врачей.
Доктор Хуаюэ еще усердно и терпеливо работал с интернами. Как-то раз он заявился к нам со студентом из медвуза. Начали они осмотр пожилого больного. Говорит Хуаюэ парню:
– Проверь сердце на посторонние шумы. Опиши, что слышишь.
Студент трижды подступался к больному, но ничего расслышать не мог. А у старика к тому времени уже лицо посерело. Доктор Хуаюэ приободрил ученика:
– Послушай еще. Верю, что сможешь.
После десятого прослушивания молодой человек объявил:
– Будто вентилятор грохочет. Митральная недостаточность?
Доктор Хуаюэ обрадовался.
– Именно! С отличным почином тебя! Я засек время. Ты к двадцатой минуте расслышал шумок. Но это даже неплохо. Ты сам все услышал! А это ценнее, чем если бы ты со мной прослушал с десяток разных больных.
Лежавший на койке больной к тому моменту основательно вспотел.
Работать в стационарном отделении было весьма напряжно. Пациентов было запредельно много. Не помню, чтобы доктор Хуаюэ хоть раз вовремя ушел с работы. Он практически жил в больнице. Его нередко можно было застать спящим прямо на столе в кабинете. Несказанно свезло мне попасть на лечение именно к такому человеку!
Но гораздо больше, чем даже трехразовое питание, воодушевляло всю нашу честную компанию лечение. Ведь все мы именно за этим явились в больницу. Да, больных, конечно, было много, но все же, пускай даже номинально, им оказывался первичный персональный уход. К нам теперь относились не как к бесформенной массе, а как к материи, состоявшей из отдельных частиц. Вот на какие подвиги идет больница, чтобы подстроиться под новые обстоятельства!
Получив физиологические данные по больному, врачи на основе генной информации и результатов консилиума создавали отдельный электронный план лечения, в соответствии с которым пациент тартегированно получал необходимые препараты. Это, наверно, и имеют в виду под «точной медициной», о которой в нашей стране всем прожужжали уши. Ведь тело у каждого человека свое. Уже давно ушло в прошлое лечение всех по одному принципу, когда никто не разбирался, кто ты и что с тобой, а сразу выписывали лекарство. Приходилось даже слышать, что некоторые медикаменты отдельно разрабатывают под определенных пациентов с учетом истории их болезни и данных генного секвенирования. Конечно, такое лечение можно получить только за приличную сумму. Я о таком прежде не слыхивал, и уж тем более ничего подобного мне не предлагали. Ввиду отсутствия средств я и подумать о таком не мог. Оставалось надеяться, что в будущем будет развиваться это направление медицины. В местной амбулатории такого вроде бы еще не делали. Да оно и понятно: у нас же по стране в каждом месте, на каждом производстве, да даже на каждом предприятии своя ситуация. Как управишься с таким разнообразием хворей?
В палате стоял невозможный гвалт: приступы рвоты у больных, проходивших химиотерапию, нестерпимые стоны пациентов после операций, перебранки из-за пустяков, громкая танцевальная музыка, которая неслась из радиоприемников, стоявших в изголовье некоторых коек… Все сливалось в один непрекращающийся концерт, который мы разыгрывали круглыми днями без запланированной кульминации, когда перед всем этим должен был опуститься занавес.
Пациенты были едины в своих различиях, но, в общем, про них всех можно было сказать, что они побаивались врачей и поначалу не могли успокоиться. Когда медсестра попробовала сделать укол одному старику, тот сразу подобрал мобильный и стал записывать все ее манипуляции. По выражению лица медсестры было очевидно, что все это ей было не по нраву, но она терпела. Среди пациентов были и люди простоватые, если не сказать бескультурные, и хамоватые по натуре. Им остро недоставало хороших манер в общении с медперсоналом. Даже сказать какие-то слова благодарности для них оказывалось проблематичным. Поделать с этим ни врачи, ни врачихи, ни медбратья, ни медсестры ничего не могли, поэтому предпочитали закрывать глаза на такие вещи.
В стационаре каждый день проводились обследования: от анализов крови утром до компьютерной томографии после обеда. В эти постоянные изыскания вплетались лечебные процедуры. Под потолком всегда маячили разноцветными шарами мешки для капельниц. Это придавало нашей палате некоторое сходство с парком развлечений или детсадиком. Больным такое зрелище было только в радость. Они с любопытством рассматривали сосуды поверх себя, наблюдая, как утекают капля за каплей лекарственные растворы, и забавлялись, задирая руки и балуясь регуляторами скорости инфузии. Эта картина несколько ободряла и умиротворяла.
С походом в туалет были связаны определенные сложности. Санузел у нас был один на всех, поэтому перед ним часто приходилось отстаивать очередь, таща за собой всю навешанную на тебя аппаратуру. Ко всему прочему, смыв воды не работал. Так что ничего более отвратительного нельзя было представить себе, чем пациента с запором. Впрочем, все больные вскоре приучались терпеть.
Еще одним местом, куда нужно было отстаивать очередь, была картотека. Если пациентам вдруг приспичивало сделать ксерокопию медицинской карты, то надо было туда занести денюжку. После этого можно было вставать в очередь перед окошком, куда обращались за денежными кредитами. При больнице действовал собственный банк, который понаделал филиалов в каждой палате. Пациентам предлагалось сначала заполнить с сотню бумажек, в том числе отчитаться о состоянии здоровья и финансов, и поднести всю эту макулатуру сотрудникам в окошке, чтобы те посчитали им кредитный лимит. Народу было много, поэтому занимать очередь за кредитом приходилось накануне вечером. Больным в какой-то момент пришла мудрая идея: составлять списки с номерами коек на отдельном листе, который размещался рядом с окошком. Так можно было дожидаться своей очереди без стояния в толпе. При этом всякий раз, когда окошечко открывалось, все с улюлюканьем сбегались к нему, и все возвращалось к первозданному хаосу, где каждый был за себя и против всех.
При поступлении в палату доктор Хуаюэ подписал со мной контракт-бумажку, содержание которой сводилось к тому, что он наотрез отказывается принимать от меня любые подношения. Но я быстро убедился, что больные изыскивали способы и приносили – иногда без утайки – нашему покровителю всякие дары. Кто-то являлся с целыми ящиками фруктов, кто-то прямо совал в карманы врачу платежные карточки и банкноты, кто-то подносил мобильные телефоны, умные часы и даже планшеты. И, насколько мои глаза могли видеть, доктор ни разу не отказывал пациентам в удовольствии облагодетельствовать его. От всего этого я чувствовал себя законченным негодяем. Ведь мой кошелек остался у братишки Тао. Мне было совсем непонятно, откуда изыскивали дополнительные средства товарищи-больные. Разве они не успели все отдать при попадании в больницу? Да, опыта пребывания в больницах мне явно не хватало. Хотя, если подумать, сколько бы денег ты ни давал на лапу врачу, сколько бы ты красных конвертов ни совал за пазуху, все равно же это, строго говоря, никак не повлияет на то, как врач будет делать свое дело. Просто пациентам нужно было себя чем-то занять.
В палате, куда меня подселили, в свое время были еще кое-какие женщины, но все они померли, и единственной представительницей прекрасного пола среди нас оставалась Байдай. При этом представительницей своего пола она была самой незаурядной, во всем знала толк и делала все так, как ей заблагорассудится. И любила еще тайком пригубить чего-нибудь горячительного.
Мои собратья-пациенты, похоже, не готовы были уразуметь, что у нас был острый дефицит пациентов противоположного пола. После того как врачи заканчивали обход, но до того, как приходили медсестры, чтобы выполнить предписания докторов и сделать уколы, вся эта компания сбивалась единым клубком в объятиях друг друга и концентрировались в одном месте, как урожай мускатного ореха. Периодически из толпы высовывались отдельные головы, устремляли лица в потолок и испускали из себя плотным фонтаном поганые легочные миазмы. Все пациенты были обмотаны сверху или закутаны снизу в полотенца и повязки, от чего толпа напоминала еле-еле держащуюся в вертикальном положении горстку дождевых червей. То ли они хотели таким образом продемонстрировать собственную отвагу перед Байдай, то ли пытались хоть как-то унять боль. В любом случае этим они друг друга поддерживали и приободряли. Но только к нам являлась Байдай, мужики либо разыгрывали перед ней немую сцену, либо, напротив, начинали подлизываться к ней, как бродячие псы, чуть ли не перегрызая себе вен