Дядя Чжао с отвращением пояснил, что такие людишки особенно любят кушать, голод для них – перманентное состояние, пасть у них не закрывается; они доводят любовь к еде до тех уродливых масштабов, когда возникают «культ еды» и «философия дела». Любое действие для них вырождается в ритуал вкушения. Причем такие феномены обнаруживаются повсеместно в обществе. Поел что-то – значит можно попробовать что-то еще, и вот – бац! – уже лакомишься человечиной.
Экскурсия по экспозиции оказалась мучительной чередой покаяний и отповедей. От дяди Чжао звучали воспоминания о том, насколько вздорно и нелепо вели себя когда-то пациенты под воздействием гена голода.
– Я же прежде преподавал в вузе, – объявил дядя Чжао, – за что был удостоен многих почестей, но при этом не получал никакого удовлетворения от собственного положения. Критиковал всех напропалую, а глаза все равно застилала темная пелена неизвестности. Боролся я за проекты, за статус, завистливыми глазами проедал сослуживцев и начальство. И еще был нечист на руку: брал себе деньги из бюджетов и закупался квартирами, которых мне бы и на несколько жизней хватило. Вот оно, тлетворное воздействие гена голода. Я совсем позабыл из-за него, насколько я болен. – И он зарыдал навзрыд.
Студенты наскоро все это записывали. Обо всем этом нужно было доложить куда надо, чтобы потом было на что ссылаться, когда составляешь больным план лечения.
Остальные больные тоже рьяно поливали себя грязью. И самое худшее – получалось, что за всеми пролезаниями вне очереди, отбрасыванием других в сторонку, стремлением устроить свои отношения с сотрудниками больницы, передачей красных конвертов, а также безапелляционно безобразном недоверии к медперсоналу скрывалась одна и та же причина: ген голода. И конечно же, все эти признания сопровождались обильными слезами.
В конечном счете получалось, что ген голода являлся первопричиной массовых сокращений численности населения, которые происходили за счет восстаний, борьбы за власть, войн и мятежей, составляющих многотысячелетнюю историю моего народа. На наше счастье теперь все это можно было поправить за счет вмешательства в наше ДНК.
Тут всю мою брюшную полость охватила такая боль, от которой в сердце стопорится. Запрокинув голову, я заметил, что на табличке об оспе под спиралькой ДНК раскинулся рисованный лес вековых деревьев и стародавней ползучей лозы. Под таким великолепием медленно мельтешили похожие на букашек пациенты.
Дядя Чжао тем временем уже вещал, что ген голода свидетельствует о существовании у целого народа отдельной истории наследственных заболеваний. Это особенно касается тех больших народов, которые зародились давным-давно и живут бок о бок друг с другом. Если в таком море людском вдруг начинает распространяться дефектный ген, то, как только сложатся соответствующие условия, не миновать вспышки общего недуга, с которым уже невозможно будет совладать.
– Каждый народ страдает по меньшей мере одним-двумя смертельными наследственными заболеваниями, которых вполне достаточно, чтобы изничтожить себя изнутри. А поскольку любой коллектив складывается из определенного набора индивидов – истоки всех проблем надо искать в каждом индивидуальном теле. – На этих словах Чжао скривил физиономию, будто он напутствовал студентов на очередной поточной лекции.
Соответствующую генную терапию называли еще «промыванием крови».
По правде говоря, до попадания в эту больницу я практически никогда не думал в этом ключе. Я был образованным человеком, культработником, который во всем старался придерживаться правил. Тех амбиций, которые питали дядю Чжао в его бытность профессором, у меня не было вовсе. Составлял я докладики, сочинял я песенки. Бывало, и мне приходилось писать что-то о китайском народе, но моя писанина всегда была обо всем хорошем, что можно было надыбать по этой теме. У меня даже в мыслях не было поднимать вопрос об истории наших наследственных заболеваний. Китайский народ же существует уже много веков. Его ядро возникло несколько тысяч лет назад в бассейне великой реки-прародительницы. И ядро это просуществовало долгое время, почти что без значительных изменений, а тем более без отречений и отказов от собственных традиций, наращивание и приумножение которых и образовало то, что принято сегодня называть «Поднебесной». Не одну тысячу слов об этих обстоятельствах я излил на бумагу, не давая себе даже возможности подумать о том, что именно я пишу. На деле же все мои пафосные изречения были механистическими повторами уже озвученного до меня, поддержанием в силу одной лишь инерции уже сочиненного до меня. За всеми красными знаменами и тигровыми шкурами, в которые я плотно закутывал мои слова, скрывалось лишь безобразное тщеславие. Все, что я творил, было в угоду руководству и клиентам, которым нужно было, чтобы им показали все хорошее и скрыли все плохое. Я преспокойно влачил мое жалкое существование. И вот мне стало наконец-то известно, что все мои деяния объяснялись просто: геном голода.
Только теперь, когда меня как молнией ударила мысль о том, что мое тело как-то связано на генном уровне со всем народом, некоторые вещи прояснились. Так, в афоризме «государство – это я» сразу почувствовались хозяйственные нотки. Вот так творческое начало обернулось в одночасье простой биологией, а простая биология, напротив, – началом созидательным и высокохудожественным. А отсюда недалеко было и до умозаключения, что в «больнице», этом великом слове, есть своя доля чарующей поэзии. С тем большим нетерпением ожидал я праздничного вечера. При этом это ожидание будто шло кардинально вразрез с нашей целью выяснить причины приближающейся кончины Байдай.
Из выставочного зала также можно было созерцать внутренний садик больницы. Многометровый водопад, в который сливались мокроты пациентов, продолжал себе литься нескончаемым потоком ДНК, разливающимся по земле рядом с вольером и цветочными корзинами.
Внезапно в помещение хлынула новая группа людей. На экспозицию стали прибывать больные из сопредельных палат. Все они, вздымая руки высоко над головой, заходились единым громким кличем. Пол под нами не выдержал и просел, началась давка, внутри которой зазвучали вопли ужаса. Байдай, вытянув шею, чтобы получше рассмотреть разворачивающуюся перед нами сцену, застыла неподвижно в полудетском любопытстве. Глаза девушки ничего не выражали.
Журналисты с энтузиазмом защелкали фотоаппаратами, а медстуденты, сначала застрочив для порядка у себя в тетрадях, приступили к практической части обучения и начали оказывать помощь пострадавшим. И тут по мановению волшебной палочки одна за другой попадали из-под потолка широкие и толстые плиты из черной стали, рассекая друг от друга толкающихся больных.
12. Мы уже не настолько твари, чтобы меряться причиндалами
Байдай и меня смерть в давке обошла стороной. Как – объяснить невозможно. А ведь еще чуть-чуть, и я мог бы стать непосредственным свидетелем смерти моей спутницы. Даже как-то жаль, что не удалось бы тогда расставить все точки над «i».
Ко мне еще пришла мысль, что все эти рассуждения о бессмертии были одними гипотезами, теоретическими измышлениями. Даже в больнице вас может настигнуть смерть. Как говорится, лучик надежды среди темного царства…
Вот только, случаем, не было ли это ужасное действо сотворено для нас голограммами за счет отслеживания в реальном времени наших передвижений? Неизвестно. Покамест оставим это предположение без движения.
Уцелевшие больные, оставляя за собой алые следы, продолжили экскурсию под предводительством дяди Чжао. Очень уж эта сценка походила на генеральную репетицию перед праздником.
Была в экспозиции инсталляция, собранная из множества капельниц, которым придали форму цветущего дерева – олицетворение великого процесса эволюции. Дядюшка Чжао пояснил, что генетическое секвенирование позволяет проецировать в настоящем времени будущий потенциал каждого человека. Точно так же, как ствол дерева предопределяет, какие ветви и листочки на нем появятся.
– Какие у каждого из нас будут болезни, что у нас в организмах хорошего и плохого, сколько мы проживем – все это определяется генами и ничем другим! Безоговорочный детерминизм должен возобладать во всем. Никакие ваши там астрологии с картами таро и прочим таких точных результатов не дают!
То есть: если у тебя в генах происходит такая-то мутация, то с тобой случится такая-то болезнь; нет такой-то мутации – не будет и такой-то болезни (что, конечно же, не исключает вероятность проявления какой-то другой болезни). В свете этого все люди как один обязаны проходить генетическое секвенирование. Необходимо было повсеместно вводить скрининг новорожденных, возможных носителей определенных генов, матерей с потенциальными врожденными пороками, зародышей, плодов и кандидатов на имплантацию. Так смерти негде было бы укрыться. Не зря же деревьям подрезают кроны.
По ходу экскурсии нам было доложено, что информация по геному всех наших сограждан уже хранилась на некоем суперкомпьютере, который обрабатывал получаемые массивы данных. На основе таких операций можно было переписать с нуля не только все физические и идеологические атрибуты больного (ведь наши мыслительные процессы и психологические болезни предопределены генами), но и всю судьбу целой нации. Соответственно, для внедрения единых стандартов поведения среди всех граждан нужно было сформировать колоссальную систему, где все бы работало в соответствии с электронными медицинскими картами. Лечение больных замещает собой управление обществом. В этом смысле процветание и расширение больниц является свидетельством развития и усиления государства.
Поверх перегруженной капельницы-дерева проекторами транслировалось трехмерное изображение: густой лес из множества деревьев – недвусмысленный символ стремительного разрастания всеобъемлющей, благодетельной и животворящей сферы здравоохранения, которая в конечном счете должна была охватить всех и вся.
Анимация повела нас дальше, в глубь леса, который явно переживал весеннюю пору. Отовсюду слышались переклички пернатых. К чему птахе, нашедшей себе пару и совершившей с ней природный долг, восседать на ветке дерева и, расходуя попусту энергию, продолжать заливаться песней? Специалисты по биомедицине провели генные исследования, чтобы установить отцов птенцов в отдельно взятом гнезде. В результате оказалось, что у птиц, вроде бы избирающих себе одного партнера на всю жизнь, папа-птаха и мама-птаха дей