Мои собственные расходы на стационарное лечение, похоже, опустошили все имевшиеся у меня запасы наличности. Этим, наверно, объяснялось то, что доктор Хуаюэ вообще не ставил мне аппараты. А значит, в глазах Байдай я наверняка выглядел жалким мужичонкой, недостойным внимания. Тем не менее я продолжал, робко и с трепетом, повсюду следовать за девушкой тенью. Наверно, у меня в этом отношении не было выбора, как и в том, в какую эпоху мне жить. Закрались опасения, что без лечения я помру прежде Байдай и совсем обману ее и без того заниженные ожидания от меня.
16. Родные враги
Уже после того, как мы с Байдай просуществовали бок о бок долгое время, я задался сложным вопросом: куда все-таки подевались мои домочадцы? Почему жена и дочь вообще не навещали меня?
От врачей я ничего не добился по этому поводу. А спрашивать у Байдай было как-то неудобно. Оставалось самому логически догадываться о возможных вариантах ответа на мои вопросы. И с течением времени благодаря походам на выставку и визитам в библиотеку я все-таки докопался до истины.
Это было одно из последствий лечения. Генетически пациенты начинают отличаться от родных. Семьи как бы разрубают надвое, что позволяет исключить примешивание дурной крови к уже очищенной. Некоторые враги реформ вообще полагали, что нет более страшного недуга, чем семейная привязанность. Хождение имела хлесткая фраза: родные нам – наихудшие враги. В таких утверждениях проявлялись новые подходы к лечению, которые установились с переходом к эпохе медицины. Подобные идеи восходили к новой социологии с медицинским уклоном. В новой системе лечения каждому человеку было достаточно иметь «генную прописку».
С моими генами поработали настолько основательно, что у меня разорвались кровные узы с собственными родителями. Соответственно, я больше не мог считаться их сыном, а следовательно, и невестки никакой у них не было. Иными словами, наши дорожки с женушкой моей уже разошлись и жить больше под одной крышей мы не могли. В равной мере ненаглядная дочка-авиамедсестра больше не была мне в строгом смысле этого слова дочерью. По биологическим параметрам мы с ней более не были связаны. ДНК-тест показал бы, что мы не родня.
И было во всем этом проявление высокого искусства, сопоставимое с теми зеленоватыми инсталляциями в выставочном зале. Благодаря генной терапии больные приобретали особый статус и права, чтобы вместе с синегрудыми павлинами обитать в больнице, этом подобии рая на земле, и творить вокруг себя новые симбионты – отдельные единицы, объединенные в единое целое процессом симбиоза. Никому бы и в голову не пришло бежать из больницы. Некуда было бежать, тем более – обратно к семье. Только окажешься дома, как сразу заболеешь – и серьезно. Вот так мы как общество и совершили полный регресс, вернувшись во времена, когда жизнь сообща была нормой. Проведение вечеринки для больных было возможностью придать нашей жизни чуточку больше красок. И – догадывался я – в программке мероприятия точно должен был значиться танец павлинов.
Вот почему я, вплоть до знакомства с Байдай, совсем не вспоминал о том, что у меня когда-то были жена и дочь. Теперь они возникли в моей памяти, но лишь весьма мутными силуэтами. Даже примерно воссоздать, как они выглядели, я не мог. И конечно же, не стоило ожидать, что супруга и дочь будут искать со мной встречи.
Временами у меня в мозгу мелькала мысль, что мы когда-нибудь, возможно, еще свидимся. Я вспомнил не только то, что у меня где-то, когда-то была семья, но и то, что мне это доставляло определенную радость. Генная терапия никак не могла из меня полностью вытравить память об этом. Наверно, кровные связи зачистить нельзя даже промыванием крови? Впрочем, назвать это явление недосмотром больницы тоже нельзя было. Со мной случались постоянные недомогания. И наиболее вероятно это было связано с нехваткой финансов на старте лечения.
На тот момент и я, и Байдай были без «багажа». Мы гуляли уже под ручку. Между нами установились и физический контакт, и душевная близость. Товарищами в болезни мы точно стали. Все остальное шло своим чередом.
Иногда я воображал себе, что в наших отношениях с Байдай было что-то от Рембо и Верлена. Будучи поэтом-песенником, я, естественно, играл роль талантливого юного Рембо, который приобщался к миру искусства благодаря поддержке многоопытного Верлена. И постепенно в нас проснулась слепая страсть к телам и мыслям друг друга. А Байдай со своей любовью к спиртному была точь-в-точь Верлен. Я все надеялся услышать от девушки: «Только скажи мне, чего ты хочешь от меня, как ты представляешь нашу дальнейшую совместную жизнь. Все мои радости, невзгоды, пустые слова и бесстыжие мысли я хочу разделить с тобой».
Между нами действительно было замешано немало чувств, но, с другой стороны, ничего и не было. Наши отношения с Байдай были основаны не только на жесткой системе управления больничными делами и недостатке у меня медицинских причиндалов, которые бы послужили мне подобием павлиньих перьев. Более всего наша связь объяснялась тем, что из наших с Байдай генов уже убрали все первобытные порочные инстинкты, накопившиеся за много миллионов лет. Так что мы одновременно и чувствовали что-то, и не собирались отдаваться чувству сломя голову.
Вопреки всему этому, меня все же интересовали семейные обстоятельства Байдай. Я спросил:
– Кто твои родители?
– Не помню.
– Ты думала когда-нибудь, чем бы ты по жизни хотела заниматься?
– Да не особо.
– Может, хотела бы быть моделью?
– А на кой ляд?
– Если бы у тебя была машина, то какой бы она была?
– Я об это никогда не задумывалась.
– Тебе важно, что о тебе думают товарищи по палате?
– А они что-то думают?
– Конечно, ты же больная, как и они.
– Ну и?
– А ты не задумывалась, сколько у тебя будет детишек, когда ты выйдешь замуж? Двое-трое?
– Братец Ян, ты в стационаре провел еще слишком мало времени, – с досадой в голосе отозвалась девушка.
Байдай ничего особо не интересовало, кроме спиртного и выяснения причин, «от чего дохнут врачи». Ничего более существенного, что помогло бы мне выяснить ожидаемый срок жизни девушки, разузнать не удалось. Тень полномасштабного провала становилась все более угрожающей.
В промежутках между лечением и прогулками с Байдай я при всякой возможности зависал в библиотеке, чтобы восполнить дефицит познаний. К тому же так у меня получалось придумывать новые темы для разговоров с Байдай и потихоньку продвигаться к разгадке ее тайны.
– Только создашь семью – сразу докажешь, что у тебя какое-нибудь затяжное заболевание. – Так я хотел покрасоваться перед девушкой своей осведомленностью.
– Братец Ян, а ты не хотел бы пригласить жену и дочку на нашу вечеринку?
– Однозначно нет! – Сердце мое замерло. – Некоторые азы я все-таки усвоил. Источник всех бед – семья. Мало того что кровные узы создают порочный круг! Родные и близкие нас сдерживают и сбивают с панталыку, заражают нас и мешают личностному росту. Постылые друг другу супруги оказываются в одном помещении, теснятся они в одной постели под единым покрывалом, оскверняя ноздри друг друга зловонием. Хлебают они грязную воду из одного стакана, черпают прокисший рис из одной миски. В семье затираются грани личного пространства. Все препятствует и мешает нам существовать в качестве отдельных индивидов. Только подумаешь о таком – сразу в дрожь бросает. Радости супружеской жизни – один сплошной обман.
– Ты сам веришь в то, что говоришь? – Обескураживающий вопрос был задан мне с самым деловитым видом. Я не сразу нашелся, что ответить.
– А я разве хоть раз врал тебе? В книгах указывается, что человечество изначально сбивалось в стаи и совокуплялось друг с другом, как придется. Связи между полами были не чем иным, как чисто меновыми отношениями во имя продолжения рода. Это уже значительно позже ни с того сего все решили – во имя цивилизации – разбиваться на парочки. А потом все эти мужья и жены, обмениваясь растерянными взглядами, шли по жизни, изыскивая средства к совместному существованию и провозглашая во всеуслышанье, что они будут вместе до гробовой доски. Более того, столь противоестественный для живых существ феномен был возведен в закон, за нарушение которого наступала некая ответственность. Причем от супругов ожидали, что они будут намертво держаться друг за друга и тогда, когда уже вырастили всех детей, утратили все желания и способности совокупляться, растеряли все зубы, лишились начисто ясности зрения, обзавелись всевозможными заболеваниями, а детки их разлетелись по разным уголкам света. Вот и приходилось достопочтенным мужу и жене доживать свой век сообща. В угоду прессе и соседям. Все это одна большая деформация принципов биологии во имя удержания частной собственности! – Произнес я это с сокрушительной верой в каждое слово.
– Мужчины и женщины суть два разных вида, которые еще могут принимать всевозможные дополнительные формы. Нас надо было бы рассматривать в рамках отдельных научных дисциплин. Долго сохранялось это заблуждение по поводу нашей общности.
Байдай будто поясняла мне самые прописные истины. А если уж на то пошло, то зачем я к ней приклеился? И если уж союз двух людей – лишь проявления приторной вежливости и пустой услужливости, то, может быть, нам и не стоило больше вместе гулять в садике? Да и к чему мне мучать себя судьбой этой дамочки?
– В лабораториях недавно проводили эксперименты: связывали электромагнитными волнами мысли разных людей. Только так можно понять, что в тот или иной момент думает другой человек. Выводы всех смутили: мужчины и женщины обманывали друг друга при любой возможности. И когда это стало ясно, сразу пропал рынок для притворства и лицемерия. – Говорила девушка без сочувствия и снисхождения. Похоже, ей хотелось развеять мои иллюзии.
Мне не хотелось верить, что наше сосуществование с Байдай – одно сплошное лицемерие. Но девушка, по всей видимости, прежде меня узрела корень проблемы.