Для Гао и Ли эта весть была и благом, и несчастьем. У них обоих финансы не просто пели романсы. Дорогостоящее дополнительное лечение им было совсем не по карману. Больница же брала пациентов под свой контроль как раз при помощи финансового бремени. Больным приходилось сдавать все имеющиеся наличные и банковские карточки, а в крайних случаях закладывать все движимое и недвижимое имущество, которым располагали их семьи. И таким пациентам, как Гао и Ли, у которых при возникновении внезапных допрасходов на счетах образовывалась брешь, приходилось изыскивать иные каналы финансирования здоровья: брать, в частности, у больничного банка займы под высокие проценты. Без займа вся жизнь оказывается под жирным знаком вопроса.
Впрочем, насколько я мог судить, этот случай был малоприменим к тому, что возникло между мной и Байдай. Во-первых, на физические контакты Байдай ни с кем из пациентов не шла, а во-вторых – девушка вроде бы всегда была при деньгах. Так что от нехватки средств она точно не померла бы.
Что же касается Гао и Ли, то доктор Хуаюэ развел их по разным палатам, как можно дальше друг от друга. Ведь парочка эта подорвала саму суть учения о совместном пользовании плодами медицины и фармацевтики. И, судя по всему, в этой жизни Гао и Ли уже не предстояло свидеться вновь. Но, разумеется, все это было во имя их же безопасности и здоровья. Не зря же мы рассуждаем о гуманизации медицины.
Раз уж мы зашли так далеко в рассуждениях, то стоит затронуть еще одну тонкую тему. А кто есть «больной человек»? Кого считать «пациентом»? Больной, а равно пациент, – человек, который учиняет всем ненужные хлопоты.
В больнице никто суеты и казусов не боялся. Ведь, в сущности, для того больница и существует: чтобы возни и затруднений не было вовсе.
Данный случай ясно демонстрировал: любая опрометчивость – что придумывать самому себе головную боль, давать жизни вдоволь посмеяться над собой. Кое-кто заключил из этого, что жизнь в больнице – это вся совокупность вещей, которая остается, когда тебе уже не до шуток.
Я же полагал, что жизнь давно трансформировалась в ничто. А разве можно с ничем что-то проделать или придумать?
Так что Байдай и я никак не могли сойтись – ни в теории, ни на практике.
А если уж идти дальше, то стоит заметить, что все эти ограничения действовали вовсе не только для отдельных людей, а для всего человечества в совокупности. На дворе была обрушающая Небеса и опрокидывающая Землю Общественно-культурная революция. Рассуждать в таких антинаучных категориях, как «кровь гуще воды» или «кровь не водица», никто себе позволить не мог. К тому же кровь и вода – субстанции все-таки разнородные, как будто это надо кому-то разъяснять! Только медики могли решать, чью кровь и когда пускать. Что уж точно: тот больной, который уверяет, что он полон горячей крови, наверняка уже достиг критического состояния.
18. Здоровье опосредует болезнь, а болезнь – здоровье
Чтобы поспособствовать нашему исцелению, на смотровой площадке стационара было установлено множество биноклей высокого разрешения. Пациенты могли обозревать мир вокруг себя и преисполняться корректных взглядов на медицину и жизнь.
Каждый раз, когда нам нечего было делать, Байдай приводила меня сюда, и мы долго вглядывались в бинокли. Для девушки это был единственный момент, когда суровость ей отказывала. Ее душа страстно отдавалась созерцанию. Мне из разу в раз думалось, что под личиной праведницы скрывалась любознательная девчушка. Правда, «девчушка» не забывала доставать из тайника в подошве обуви мини-бутылочку Johnnie Walker и втягивать в себя сразу все ее содержимое.
Байдай по силе духа не уступала ни непоколебимой горной гряде Яньданшань, ни устойчивому городу К, будто извечно находившемуся под пеленой мелкого дождя. И этим она привлекала всеобщее внимание. Ее лик возбуждал самые гнусные помыслы в недрах мозгов мужской половины больных, заставлял бурлить все маскулинные соки. Только дырочки, в которую те можно было выплеснуть, все не находилось. Возможно, Байдай было суждено упасть с крыши и разбиться насмерть? Хотя, по идее, уж где-где, а в больнице, такого несчастного случая произойти не могло.
С какого бы угла вы ни обозревали необъятный город К, вы все равно уверились бы, что перед вами вывесили полотно кисти великого мастера. Общим фоном живой картине служили окрашенные во все оттенки бордового огромные экраны. По дорогам, кольцами обвивавшими город, носились беззвучно и бесцельно туда-сюда несметные полчища человечков, походивших с такого расстояния на муравьишек. Среди этой мелюзги вроде бы можно было разглядеть больных, только-только оторвавшихся от семейного очага. Новообращенным пациентам еще предстояло влиться в эпоху медицины. Пока же они в поисках исцеления толпились на входе в больницы. Меж больными сновали на досках с водородным приводом до жути улыбчивые врачи, облаченные в халаты и вооруженные портативными диагностическими устройствами. Большинство людей покорно опускали головы и проходили осмотр, но были и те, кто, не вникнув в новую обстановку, бросался в паническое бегство, не разбирая дороги. Таких, впрочем, было совсем мало. Их все равно распихивали по каретам «Скорой помощи» и отправляли по клиникам. Кровь никто, конечно, никому не пускал, но эти сценки сразу навели меня на мысли об охотниках, вылавливающих добычу. Хотя в лечении все равно рано или поздно кровь проливается. Это неизбежность.
Были и эскулапы, которые предпочитали не уподобляться скейтбордистам. У таких за спинами были ракетные ранцы, а под мышками – аптечки. Парили они в воздухе, совершая облеты пациентов. Медфармпанки? На головах у летающих докторов были установлены радиолокаторы для быстрого отслеживания признаков вирусных заболеваний и экспресс-анализаторы микрофлоры. Достаточно было приглядеться к любой пока что не распавшейся семье. Сразу можно было маркировать соответствующий дом как резервную больничную палату, подлететь к нему и незамедлительно устроить обход. Врачи проникали в квартиры без всяких объяснений. Просто выбивали двери и без лишних приветствий брались за дело. Однако все это делалось исключительно из шкурных долгосрочных интересов самих больных. Вот всем членам отдельно взятого семейства и приходилось, превозмогая боль, выскакивать из постелей, организовывать достойный прием докторам с обязательным съестным, а затем выстраиваться в сторонке и с трясущимися лодыжками и заискивающими улыбками дожидаться мирно, когда доктора их оприходуют. Когда дело было сделано, сидевший во главе стола врач прикидывался, что добродушно приглашает всех разделить с ним трапезу. «Да что же вы так напряглись! Расслабьтесь. Сейчас поедим, а потом можно будет потихонечку переходить к осмотру. Не волнуйтесь, никто не умрет». Только после долгих уговоров и любезностей в сочетании с приоткрываниями аптечки, чтобы продемонстрировать ее содержимое, больные осмеливались подступиться к столу и рассесться по местам. При этом все трепетали, волновались и сидели с застывшими улыбками на лицах. Беспокойство за собственное здоровье – недуг, от которого нет оптимального лечения. Накушавшись и напившись, врачи сразу же принимались раздавать диагнозы направо и налево. Глава семьи сразу же подносил заблаговременно подготовленные красные конверты и подарки с мольбой к докторам как-нибудь посодействовать в избавлении от давно мучивших всех болезней. Временами врачи могли выдвигать какие-то дополнительные условия, что было абсолютно в порядке вещей. И больные в компании всех родственников принимались, со слезами умиления в глазах, изыскивать средства на претворение в жизнь этих требований.
Тут мне вспомнилось, что как-то на мой собственный дом снизошел один такой летучий врач. Дочка моя, на счастье, как раз была с нами. Доктору хватило одного взгляда, чтобы сделать ей полный чекап, и мне было заявлено, что дочку он забирает с собой. Тому славному человеку предстояло повышение по службе: он должен был стать главврачом при взлетно-посадочной площадке. В его ведении была бы небольшая лаборатория полетного лечебного дела. И им как раз не хватало девушки на побегушках. Доктор предложил дочке стать летной медсестрой. Отказываться от такой чести невозможно. Я и обрадоваться-то даже толком не успел. Дочка у меня уродилась и красивая, и талантливая, но из-за меня у нее в жилах текла дурная кровь. Дочка страдала хроническими заболеваниями, а вместе с ней по этой же причине мучился и я. И вот доктор сам сказал, что с дочуркой нашей все будет хорошо. Возликовав, я устроил нашему спасителю самый торжественный прием. Соседи меня попеременно поздравляли, говорили, что наконец-то я выбился в люди, скорешился с врачом, обрел прочные связи в «Обществе государственного оздоровления». Мало того что теперь мне было бы гораздо проще попасть на прием к врачу, так еще теперь нашу шаткую семейку можно было демонтировать как аварийный дом. Завидные обстоятельства!
После того как дочь нас покинула, это воодушевление еще довольно продолжительное время питало меня. А теперь я и сам оказался в больнице. Мне уже не было дано ощутить себя главой семейства, собирать для спустившегося к нам с небес доктора в белых одеждах обед, красные конверты и дочь. Отчасти от этого становилось досадно. Однако все это значило, что таинственное мерцание, исходившее от больницы, озарило наконец и меня. Оставалось лишь отбивать земные поклоны в знак признательности за такой исход. В общем, при содействии Байдай я умудрился вспомнить, что обитал я все это время в этом самом городе, жил здесь с семьей, погрязшей в пороке. Теперь следовало во имя искоренения накопившихся в себе злокачественных новообразований жить ради больницы. Причем речь уже не шла только об исцелении моих собственных хворей. Мое выживание по факту должно было способствовать оздоровлению всего корпуса общества. Незачем было скучать по семье, от которой остались одни клочки да обрывки, временами дававшие о себе знать где-то в глубинах моего бессознательного.
И только эта мысль оформилась, как меня захлестнуло необъятное до дискомфорта чувство счастья, от которого все мое естество трепетало. Припоминая, как я однажды пытался бежать из отделения скорой помощи, я ощутил глубочайший стыд. В ушах зазвенел голос Байдай: «Таков мир». Так что вся эта история с командировкой в город К была лишь приманкой, чтобы доставить меня без проблем в больницу. В процессе корректировки генов и переустройства клеток, наверно, обновлялись полностью и воспоминания. Точно так же, как во время осмотра врачи составляли некий пакет услуг для каждого больного, больница для каждого пациента измышляла источник проявления болезней. В моем случае таким катализатором была минералка из бутылки. В моменте все происходило так естественно, что я не успел опомниться, как загремел в больницу. Вот вам и предусмотрительный, таргетированный сервис. Все для вас, любимые!