сли и пациенты смогли бы испытать бессмертие, то у них не было бы нужды ни бояться смерти, ни молить о смерти. И кто бы тогда подносил дань врачам? Для кого тогда врачи были бы идолами, требующими преклонения? Больницы вообще утратили бы всякий смысл! А эпоха медицины оказалась бы никчемной примочкой к народу и государству, которые припеваючи могли бы существовать и без нее.
На все это можно было еще посмотреть с точки зрения сбора данных о предсмертном опыте. И тогда для общего блага некоторые больные должны были жертвовать собой. Я никак себе не мог представить, чтобы такие открытые, восприимчивые, преисполненные человеколюбия и лишенные корысти врачи, как доктор Хуаюэ, могли бы отказать кому-либо в такой почетной миссии.
И только Байдай наперекор всему докапывалась до причин, от чего дохнут врачи. Она не хотела мириться с фактами, не верила, что доктора сотворены из какой-то особой материи, не ощущала, что врачам было дано не стареть и жить вечно. Такие верования были иллюзией, проявлением того, что больные обделены информацией. Девушка была абсолютно уверена, что и врачи мрут. Целители – люди, а не боги. Их можно было бы назвать полубогами или божками в знак признания некоторой биологической специфики. Но ведь и Ахиллес был наделен злополучной пяткой, так что и у богочеловеков должны были иметься определенные недостатки. В текущих условиях жить вечно врачи просто не могли. Да, человечество вступило в эпоху медицины и уже стояло на пороге великого возрождения, однако при всех достижениях научная революция еще не достигла настолько высокой стадии, чтобы даровать живым организмам неугасающее бессмертие. Да и если бы это чудо возможно было сотворить, то дожидаться его пришлось бы еще много лет. Ожидать, что уже завтра утром проснешься бессмертным, точно не стоило. Врачи лишь напускали на себя вид бессмертных, чтобы обманывать, пугать, подчинять и контролировать больных. Пристыженным пациентам сомневаться, сплетничать, устраивать какое-либо насилие над врачами, пытаться убежать из палат уже никак нельзя было. Оставалось только послушно сдавать денежки и терпеть лечение. Эта схема позволяла врачам испытывать определенное душевное удовлетворение от спасения умирающих от смерти и освобождения больных от страданий. И, к их чести, врачи вели себя расчетливо и осторожно. Прилюдно они вообще не утверждали, будто познали бессмертие, а лишь давали больным возможность увериться, что тем выдался шанс общаться с существами вечными. Вот она истинная первопричина противоречий между врачами и пациентами: у последних к первым всегда слишком завышенные ожидания.
Все эти мысли по прошествии долгого времени запали Байдай в сердце еще более страшной болью, чем даже мучения, которые ей доставляли опухоль мочеточника или вагинизм. У девушки было ощущение, что ее обманывают, и этого стерпеть она не могла. Вот она и преисполнилась праведного негодования. Она целиком посвятила себя тому, чтобы вода спала, и камни под ней обнажились. И это было для Байдай куда более важно, чем даже перспектива жить дальше.
Девушка допускала, что в городе имелась специальная больница, куда на лечение тайно принимали только больных врачей. И вот там те доктора, с которыми лечение не срабатывало, дохли так же, как рядовые больные. Нельзя же было допустить мысль о том, что доктора и больные – разного поля ягодки. Отношения между врачом и пациентом не должны трансформироваться в отношения между божеством и смертным, это должны быть отношения равноправных людей. Да, в общении с божеством есть свои блистательные стороны, но по факту блеск этот пустой, от него больше тревоги, чем умиротворения. Пациент вынужден постоянно находиться в боевой готовности. Больного словно отправляют бродить над пропастью по канату. В этом разночтении можно проследить истоки всех разногласий и недопониманий на почве медицины.
Одного я не уразумел: зачем думать об этом, если тебя уже в следующий миг может не стать? Мне начинало казаться, что Байдай извлекала удовольствие от ощущения, будто ее обманывают. Может быть, предполагаемое крушение идолов доставило бы ей радость, сопоставимую с кульминацией самоублажения? Иногда я еще допускал, что Байдай так предпочитала думать, потому что особо жаждала свободы. Словно от природы у моей подруги была отдельная потайная часть, к которой наследственность не имела никакого отношения и к которой, соответственно, даже генной терапией нельзя было подкопаться. Девушка всем сердцем желала переломить программирование, которое ей навязали в больнице, и действовать по собственному разумению. Байдай будто вознамерилась стать первой, кому удастся вспахать эту нетронутую целину. Отсюда усиленное противостояние промывке мозгов со стороны «Новостей медицины и фармацевтики Китая» и скепсис к экспозиции. Тезисы, выдвигаемые Байдай, были нацелены на отторжение предначертанной нам судьбы. Если уж и врачи мрут, то, может быть, и лечиться не имеет смысла? А если так, то почему бы не вернуть девушке свободу, чтобы она могла по собственному желанию покинуть стены больницы? Да, моя спутница хотела бежать отсюда. В ее взгляде – высокомерно-горделивом, но мрачно-язвительном – чувствовалась тяга к свободе.
Говорят, что свобода дарована нам самим миром, и только нашествие больниц лишило нас ее. При детальном сопоставлении в больнице обнаруживалось удивительное сходство с тюрьмой. Халаты для пациентов – что робы заключенных, палаты – камеры в изоляторе. Добавьте к этому пункты контроля на каждом шагу, фиксированное время осмотров и прогулок, старших врачей, напоминавших тюремных распорядителей, и медперсонал, походивший на тюремщиков… Как в таких условиях не возникнуть мысли о том, что надо бороться за свободу? Но в эпоху медицины само слово «свобода» становится чуждым и отпавшим по ненадобности, как, впрочем, и такие слова, как «здоровье» и «смерть», которые давно исключили из словарей. Но и в этом смысле Байдай все же оказывалась больной незаурядной и оригинальной. В отличие от сестрицы Цзян и Аби, которые бегали за пациентами, как гиены, желавшие полакомиться падалью, Байдай на глубинном уровне сопротивлялась контролю больницы. Пускай девушке все равно предстояло умереть, но умирать лучше было где угодно, только не в больнице. Байдай хотела сама определить свой исход, совершить бегство от жизни в подлинном смысле. И это было бы, конечно же, ударом по авторитету больницы. Но в этом было и превосходство над сверхъестественными способностями медфармпанков.
Из раза в раз прокручивая все эти мысли в голове, я находил Байдай все более и более привлекательной. И от того кровообращение во всем моем теле если не ускорялось, то точно не стопорилось.
В душе каждого пациента постепенно возникает порыв все снести и перестроить. Однако мы оказываемся по большей части в столь стесненных условиях, что не можем даже придумать, как облечь наши мысли в форму, а уж тем более сообразить, какое действие стоит предпринять. Я сам уже осуществлял попытки по этой части, но потерпел крах. Догадка о том, что Байдай размышляет в том же самом направлении, помогла мне ощутить себя как рыба, которую забросили на глубину водоема. Захлопали мои глазки. Я почти что позабыл, что в нашем ограниченном пространстве бытовала некоторая страшная опасность. Я окончательно стал апостолом моей подруги.
Однако перейти к конкретным действиям было не так просто, как прошвырнуться по садику. Мы же нацелились пробиться не в клетку к павлинам, а в пучину к драконам, в пещеру к тиграм.
25. Место, куда бессмертные попадут лишь после смерти
В тот же день мы, спустившись со смотровой площадки, вернулись в стационар и, держась за руки, продолжили поиски хотя бы одного врача при смерти или на лечении. Еще лучше было бы, если бы нам на радость попался оставленный на всеобщее обозрение труп доктора, которого подкосила неизлечимая болезнь. Захватывающая перспектива. Я робко осмеливался воображать себе такие сцены, будто скорейшее распространение лучей смерти на врачей позволило и Байдай, и мне обрести свободу.
Мы пересекли необъяснимо растянутый коридор и оказались у какого-то помещения. Как свидетельствовала табличка снаружи, это была комната отдыха персонала. Внутри никого не наблюдалось. В помещении были установлены четыре двухярусные кроватки. На них были разложены аккуратными прямоугольниками пестрые узорчатые одеяла. У подушек лежали пушистые зверюшки, которых обожают девушки. Обстановка как в детсадике. Этому впечатлению мешали только громоздившиеся на столиках стопки «Новостей медицины и фармацевтики Китая». На страницах издания виднелись подсохшие капли крови. Будто учуяв добычу, я зашмыгал носом. Байдай же нахмурилась.
– Кровь есть, а запаха смерти нет. Здесь не морг, – мудро рассудила девушка.
– А как там, в морге? – Я вспомнил те откровения, которые открылись мне в наблюдательной палате. Сердце непроизвольно сжалось. А я ведь тогда был почти готов отворить дверь.
– Каждый из нас по-своему представляет морг. Впрочем, это место, где все мы все равно окажемся после смерти.
– То есть там мы и обнаружим мертвых врачей?
– Надеюсь.
– Ты раньше бывала в морге?
– Ну… – По всей видимости, однозначно отвечать на этот вопрос она не собиралась. Как тургид, который предпочитает не рассказывать путешественникам наперед обо всех достопримечательностях, которые им откроются по дороге.
– Зачем тебе вообще знать, от чего дохнут врачи? – Чтобы задать этот вопрос, мне пришлось собрать в кулак все мужество. Мне словно хотелось услышать из уст самой Байдай это слово: «свобода». Тогда можно было с некоторой уверенностью бросаться напролом в морг. И все же были у меня опасения, что нервы мои не выдержат всего этого. Слово то было, наподобие моей скованной болезнью подруги, соблазнительное, сокрушительное. Я и стремился к нему, и боялся его.
– Потому что странная штука получается. – Заметив мое волнение, Байдай подняла правую руку и пригладила волосы. – В природе старое всегда уходит, и ему на смену приходит новое. У всего на свете наступает день кончины. У животных это так, у растений тоже, у гор и рек – тем более. Даже Солнечная система и Млечный Путь обречены когда-нибудь закончиться, как и вся наша Вселенная. Все мы окажемся в морге. И, по идее, это должно относиться и к врачам, и к больнице. Не бывает так, чтобы что-то просуществовало аж сто лет и продолжало демонстрировать необузданную энергию. Вот они и прикидываются на потребу публике бессмертными. И в этом есть что-то противоестественное. Заговор целый.