Хуаюэ перевел глубокомысленный взгляд на одного из молодых коллег.
– Это совсем безрисковая операция. Шанс умереть у вас меньше одного процента. Вам нечего бояться, – заявил стажер.
– Вашу проблему мы можем решить только хирургическим путем. Медицина сейчас такая продвинутая, делают операции на сердце, мозг, глаза… Скальпель можно погрузить в любое святилище человеческого тела. Врачи орудуют ножом так же искусно, как сотрудницы прядильной фабрики – иглами и ножницами, – добавила одна из практиканток.
– Для больных операция почему-то всегда как гром посреди ясного неба. С точки зрения врачей же, это самый естественный исход. Пациент, уверяю вас: вы не отдаете себя на растерзание. Мы с вами все пошагово проговорим, расскажем, как у нас все организовано, – вставил еще один молодой врач.
– Больные боятся операций. Но для врачей операция – регламент. Мы все сделаем по правилам. Не волнуйтесь! Мы такие штуки проворачиваем каждый день по несколько раз, – озвучил, будто зачитывая по памяти текст учебника, практикант.
– Мы понимаем, что вы сейчас расчувствовались. Вам действительно пришлось нелегко, денег много потратили на лечение. Операция вам предписана, если вы хотите отделаться от боли, – с доброжелательно-решительной миной проинформировала меня еще одна стажерка.
– Я только минералки выпил! – выкрикнул я. Внутри меня теплилась надежда, что они вспомнят мое кратковременное пребывание врачом. Мы были почти коллегами.
Доктора не удержались от взрыва хохота. Они поочередно выступали вперед и неуклюже водили стетоскопами мне по черепу, животу и паху, словно желая хором объявить: «Эй, а ты не забыл, что вообще-то больной?» Я извивался, подобно букашке, пытающейся улизнуть из-под струи инсектицида. Я подумал, что, может быть, внутренний Дух меня как-то поддержит или, по меньшей мере, что-то наболтает мне в помощь. Но я не чувствовал в себе ни движений, ни голосов. Наверно, Дух боязливо спрятался в моих глубинах и теперь настороженно, опасливо подглядывал оттуда за разворачивающейся сценой.
Хуаюэ взял последнее слово:
– Вы обязаны верить в больницу и во врачей. Мы плохого не посоветуем. Операцию эту мы решили сделать еще в тот день, когда вы прибыли к нам. И все это время лишь ждали подходящего момента, чтобы ее выполнить. Никто в больнице сам себя не спасает. Надо слушаться врачей. Нельзя считать себя пупом вселенной и заставлять мир крутиться вокруг вас.
8. Боль врачей
И только тут благородно впалые щеки доктора Хуаюэ тронула смутная пелена печали. На лбу у врачевателя, познавшего многие превратности судьбы, проступил легчайший пот, словно каждое слово было произнесено им против воли, в неописуемом духе противоречия. Возникло ощущение, что он не больного увещевал, а самого себя уговаривал на преодоление опасного рубежа. Столь необычная операция явно была испытанием и для Хуаюэ. Перед моими глазами возникла сцена его слияния с Чжулинь, когда врач трепыхался с резвостью утопающего.
Все во мне задрожало. Хуаюэ обязан был понимать, что моя боль была столь затяжной и что даже такой грандиозный целитель – к своему пущему сожалению – не мог придумать ничего, чтобы одолеть ее. Знатный парадокс. Врачи же существуют для того, чтобы больных лишать боли. Но как только боль исчезает, существование врачей утрачивает всякую ценность. И что же вы прикажете делать в таких обстоятельствах доктору? Или здесь просто нет выбора? И эта операция была актом самосохранения для врача? Если никому не дано себя спасти, то не распространяется ли это и на врачей?
Я подумал, что боль врачей схожа с болью пациентов. Однако у эскулапов боль куда более ядреная. Ведь им надо перед больными отстаивать престиж и авторитет медицинской науки. А потому докторам приходится скрепя сердце сносить мучения, не позволяя даже крайним их проявлениям извергаться наружу. Взаимное лечение врачей и пациентов, вероятно, призвано умерить эту немыслимо глубинную боль. Но откуда берется боль у целителей? Ощутим ли был и для Хуаюэ дамоклов меч, нависший над макушкой больницы?
Страшные мысли. Врачи не могли даже самих себя избавить от мучений, что не мешало им рекламировать предстоящую операцию как сверхбезопасную и качественную. Этими речами они хотели скрыть собственную неполноценность. И если они ко всему прочему действительно бессмертны, то сколь же горестно их существование! С какой стати я должен ложиться им под нож?
Но ясно высказать все эти соображения я не мог. Я не осмеливался сказать, что у меня в теле скрывался Дух.
– У меня совсем не осталось денег! – наконец возопил я так, будто желая отогнать от себя врачей. Крайний ультиматум, последний козырь в моей колоде.
Врачи-стажеры и врачи-практиканты на мгновение замерли. Затем все окружили Хуаюэ и посовещались между собой. Старший врач даже достал калькулятор и принялся что-то подсчитывать.
– Мы все проверили. Медстраховка у вас еще действует, а на счету остались деньги. Расходы за лекарства, которые вы покупали на собственные средства, вам возместят по месту работы. В самом крайнем случае больница с радостью выдаст вам кредит. Вы же больной особой важности, так что и проценты мы с вас возьмем не такие уж высокие. Не беспокойтесь, мы не дадим вам загнуться. – Доктор проговорил это с торжественной любезностью, даже не заикаясь о заветном красном конвертике.
Хуаюэ, покачав головой, сообщил врачам-стажерам и врачам-практикантам:
– Пациент все еще страдает иллюзиями. – Молодые врачи переглянулись с понимающими улыбками. Камень со своей души они сбросили.
Я растерянно посмотрел на доктора Хуаюэ. И тут же, ощутив приступ резкой боли, потерял сознание.
9. Брешь в системе
После краткого сеанса шоковой терапии меня уложили на каталку и повезли в операционную. Один из врачей-практикантов пичкал меня разнообразными наставлениями, почерпнутыми у доктора Хуаюэ.
Перед операционной нас ожидал предбанник. Меня поставили в длинную очередь. Лампы в этом помещении были приглушенные, от чего создавалось впечатление, будто нас поместили в камеру для смертников. В темном воздухе витало зловоние. Немало пациентов приподнимались на своих каталках и, обхватывая голову руками, заходились рвотой. Тоже «неизлечимые» больные, которым наконец-то поставили диагноз? Прибыли сюда также вместе со своими внутренними духами?
Врачиха-стажерка читала нараспев по брошюре:
– Кхм-кхм…
«При слове “операция” больные сразу думают о крови, гное и грязи. Словно бы пациентов привезли на мусорную свалку. По мнению же врачей, свежепролитая кровь подобна теплому душистому меду, а кожа в испарине – мягкому шелку. Мусор здесь лишь одно – боль. И все, что предпринимают врачи, направлено на ее изничтожение. Операция – капитальный ремонт человеческого тела. Прошедший операцию больной – что вычищенная дочиста комната. Во время операции опытные доктора воспринимают лежащий под белым полотном прямоугольный предмет не как человека, а как требующий обработки набор деталей. И это ни в коем случае не презрение к жизни! Это обретаемая со временем способность равнодушно воспринимать стоны, кровь и проявления болезни. Только в таком настроении врачи способны как можно более оперативно препарировать многоуважаемое больное тело, давая тому добраться на ту сторону, где его ожидает возрождение»…
Дух снова подал голос. Он приказал мне бежать.
С момента перехода в стационарное отделение я оставил любые мысли о побеге.
– Я пытался. Из больницы не убежишь, – заметил я.
– Ты просто не тем путем бежал. И не только ты пытаешься бежать. Многие это пробуют. Не сбежишь – тебе точно крышка. – Голос звучал непреклонно.
– Но у меня же есть диагноз.
– Диагноз – прелюдия к смерти. Ты раньше не мог убежать как раз потому, что у тебя не было диагноза!
– Но как же я удеру?
– В любой системе есть бреши. Больница – система. В ней точно есть прорехи.
– И почему это я должен тебя слушаться?
– Потому что только я могу помочь тебе избавиться от боли. – Дух был совершенно безапелляционен. Самоуверенности у него было поболее, чем у врачей. – Ты слишком долго задержался в больнице. Растерял весь потенциал самоспасения. Тебя нельзя оставлять без поддержки.
Мне предстоял выбор: Дух или врачи. Выбор невозможный. Все они заявляли, что хотели избавить меня от страданий. Возникало стойкое ощущение, что в этом деле они готовы были побороться за меня друг с другом. Даже если бы я умер, их жизням ничто не угрожало. Плоть моя служила им театром боевых действий.
Человек я был по характеру пассивный, в действиях нерешительный, но по итогу заключил, что надо было покориться наставлениям Духа. В них чувствовалась мощная воля. Я уже был под его контролем. Вероятно, Духу для того, чтобы ворочаться у меня в брюхе, все-таки требовалась моя жалкая душонка. Да и сам я пошел на попятную: страстное желание прооперироваться сменилось паникой перед операцией. Я испытывал противоречивые чувства и к больнице, и к наводнявшим ее целителям.
Вот я и бежал. Это получилось благодаря чрезмерной расхлябанности медперсонала. Они понадеялись, что больной, доставленный к операционной, уже никуда не денется. Но никто не хотел умирать, поэтому бегством спасались пациент за пациентом. Эта лавина стремящихся покинуть больницу была оборотной стороной наплыва больных стариков, желающих прорваться в учреждение. Последствия такого обратного движения предсказать было сложно. Большинство пациентов, скорее всего, делали это не по собственной доброй воле, а потому что их науськали на это неожиданно взявшиеся из ниоткуда духи. В том, что такое вообще могло происходить, ощущалась халатность врачей. Как вообще мой Дух умудрился спрятаться от разнообразных высокоточных медицинских приборов? Возможно, он обладал специфическими свойствами, позволявшими ему укрываться от докторов. И не получается ли, что именно по этой причине так неспешно производилось диагностирование болезни? Я все еще пребывал в замешательстве по поводу наличия Духа во мне.