равдивого ее критика и бытописателя. Рассказ «Аргун» отвечает всем ожиданиям поклонников Бабченко: ужасы военных будней, грязь, голод, воровство, жестокость, умножающая жестокость. Но если честно — какой же это рассказ? Записки, очерк, ценнейшее свидетельство... И правда правдой, но какое-то чувство жанра тоже должно быть у писателя.
Что касается меня, то я бы все равно после многих колебаний проголосовала все же за «Аргун». Но могу понять и тех, кто предпочел рассказ Афанасия Мамедова, хотя бы из жанровых соображений. Хорошего выбора не было.
Но вот в следующем году премию получила Наталья Ключарева за рассказ «Один год в Раю» («Новый мир», 2007, № 11), хотя в шорт-листе стояло по меньшей мере два рассказа, на голову выше наивно-социального произведения Ключаревой.
Я не большой поклонник модного Захара Прилепина и считаю его сильно переоцененным писателем, но все же рассказ «Грех» по-настоящему хорош — психологически очень точное, трепетное, все в переливах полутонов изображение первого любовного чувства, конфликтующего с долгом. И какая светлая радость предстоящей жизни пробивается сквозь молодое отчаяние и тоску.
В том же году, когда премию получила Ключарева, в шорт-листе был рассказ, который, с моей точки зрения, является вообще одним из лучших рассказов десятилетия, — это «Базилевс» Ольги Славниковой. (Отличный рассказ Асара Эппеля я в расчет не беру, он уже свою «казаковку» получил, второй вроде как не положено.)
Не знаю, чем может пленить рассказ Ключаревой «Один год в Раю». Меня так он оттолкнул фальшью в самом начале: когда герой, от которого ушла жена, просит у соседа телевизор, потому что 9 Мая — «единственный день в году, когда я смотрю телевизор. Фильмы о войне. Они не дают обманываться». Если у автора была задача подчеркнуть низкий интеллектуальный уровень героя — так она выполнена. (Какой дурак смотрит все подряд по телевизору 9 Мая, да еще принимая всерьез немалое количество военной дребедени, обрушенной на головы зрителей?) Но нет, тут, оказывается, задача другая: подчеркнуть неподлинность современной жизни в сравнении с подлинностью жизни военного поколения. Дальше повествование стремительно покидает область здравого смысла, но не укореняется при этом в мире условности и притчи, оставаясь просто сцеплением немотивированных действий и поступков. Пьянка — недостаточный повод, чтобы рвануть в места, где пропал неведомый дед, и купить за ящик водки ненужный дом в деревне с издевательским названием «Рай» и уж тем более чтобы в этой деревне поселиться (ведь пора и протрезветь). А психологическая недостоверность поступков героя и наивный образ отваливающихся от географической карты фрагментов — недостаточная причина, чтобы счесть рассказ притчей о судьбе страны.
«Что же это было? Случай массового гипноза? Черная магия без разоблачения? Я не в состоянии объяснить», — отозвался о выборе жюри критик Сергей Беляков, назвав его курьезом. «Как если бы несколько профессиональных архитекторов представили на конкурс свои проекты, но проиграли дошкольнице, представившей проект домика из кубиков» («Октябрь», 2008, № 4). А ведь от молодого критика можно было бы ожидать скорее слов одобрения: дескать, наконец-то жюри разглядело молодых авторов. Мне тоже сложно гадать, что это было. Возможно, сработали вечные упреки: что, мол, среди лауреатов премии нет свежих имен. Ну вот вам свежее имя…
Самой большой странностью является даже не то, что слабый рассказ получил премию (такие случаи могут происходить в неурожайный год), но то, что в шорт-листе был бесспорный лидер — Славникова.
Славникова получит свою «казаковку» на следующий год за рассказ «Сестры Черепановы» — ироничный, остроумный, с летящим, динамичным сюжетом, способным развлечь читателя, и очевидным подтекстом, способным заставить задуматься, с хорошо рассчитанной дозой фантастики и реальности. Тут все при деле: и миф о братьях Черепановых, построивших первый русский паровоз (в действительности это отец и сын); и глухая деревня, в которой живут талантливые сестры-самородки; и самогон из неистощимых болот, отделяющих деревню от цивилизации, ставший топливом для построенного сестрами из всякого мусора паровоза, в результате чего жизнь деревни налаживается; и чиновник, у которого работает один рефлекс — «запретить»; и символичный обнадеживающий финал (даром что использован сюжет известного анекдота): сестры, глядишь, и летательный аппарат построят.
И все же он не идет ни в какое сравнение с «Базилевсом».
«В сестрах Черепановых» продемонстрировано мастерство. В «Базилевсе» присутствует магия. Есть что-то загадочное в героине рассказа — женщине без возраста, своей беспомощностью и слабостью притягивающей поклонников. Есть что-то загадочное и в самом рассказе, в завораживающем ритме фразы, в бесчисленных, нанизанных друг на друга метафорах, которые почему-то не надоедают, в опасном огне, которым пылают глаза кота Базилевса, обреченного после смерти превратиться в чучело, в профессии таксидермиста, оценивающего еще при жизни кота его шкурку, и конечно — в смерти героини, вдруг сбрасывающей свою старушечью сущность (как шкурку) и обращающейся в молодую красавицу. Рассказы такого уровня редко появляются даже у признанных мастеров, и досадно думать, что этому блистательному, мастерскому рассказу предпочли посредственный рассказ с потугами на социальность.
Следующий шорт-лист, 2009 года, в отличие от предыдущего, не был сильным. Открытием его стал Артур Кудашев, уфимский прозаик, с занятным рассказом «Красная директория» — про то, как фанатичный филателист во время Гражданской войны склонил окопавшихся в маленьком уральском городке кадетов учредить временное правительство и выпустить марки, дабы, уничтожив их тираж, стать обладателем филателистического раритета. Но на первое место этот рассказ все же не тянул: забавный исторический анекдот казался недостаточно значимым и серьезным, что ли.
О колебаниях жюри этого года рассказал Сергей Костырко, после чего понимаешь, что другого выбора у жюри не было, кроме того, как наградить Олега Ермакова за рассказ «Легкий поток». Мне рассказ не понравился. Рок-музыкант, уже побывавший в психушке (дело в советское время), понимает, что его вот-вот посадят обратно, и в последнюю минуту сбегает, выпрыгнув в окно главного врача-садиста. Ну а там — путешествие на Восток, без денег и билетов, отчасти чтобы обмануть КГБ. А отчасти — навстречу персонажу великого китайского романа У Чэнъэня «Путешествие на Запад», которым увлечен герой. Музыканта, разумеется, найдут, но произойдет это не сразу, в особенности для читателя — ему долго предстоит вникать в поток сознания героя и пробираться сквозь текст, где царит круговерть необязательных мыслей и незакавыченных цитат. Социальность рассказа мне кажется давно потускневшей, а его буддийско-конфуцианская составляющая — искусственной. Но допускаю, что у подобного рассказа найдутся свои сторонники.
Ну а теперь настает очередь премии 2010 года. Я уже рассказывала о своих колебаниях: как выбрать лучший рассказ, если хорошие рассказы есть, а вот замечательных — нет? Пробежавшись по шорт-листам и лауреатам прошлых лет, я понимала, что в подобном затруднительном положении оказывалось не одно жюри. И результат решений может быть разный.
Хорошо, конечно, когда на раннем этапе определяется лидер, как это случилось, например, в последний раз, когда присуждали премию 2011 года. И шорт-лист был сильный: с занятным рассказом Всеволода Бенигсена, иронизирующего над абсурдом доморощенной нумерологии, увы — прорастающей в абсурд нашей жизни; с добротным рассказом Леонида Юзефовича «Поздний звонок», отсылающего читателя ко временам его давнего героя, барона фон Унгерна; с изящной импровизацией на тему связи имени и судьбы Анны Матвеевой. Но лидировал явно Николай Кононов с рассказом «Аметисты», который только на первый взгляд излагает комическую историю «с макабрическим оттенком» и создает гротескный портрет властной хамки, в мозгу которой вся фанатично усвоенная ею культура обернулась общим местом, и ее сына-перестарка, а в действительности — побуждает к размышлению о загубленной жизни не только придурковатого сына мегеры, но и великого поэта, загубленного с таким же «ошеломительным властным масштабом». Кононова и назвали победителем. Как и полагалось. Ну а когда очевидного лидера нет, как найти справедливое решение?
А вот никак. Надо привыкнуть к тому, что справедливость соседствует со словом «равенство». А премия — любая — устанавливает иерархию. А там, где иерархия, — там нет справедливости.
В чем больше всего упрекали премию? В ангажированности (премия в значительной степени «новомирская»). Я не люблю это слово и повторяемость подобных упреков. Но ангажированность, конечно, существует. Ангажированность стилевая, групповая, поколенческая. Даже географическая, наконец. Вкусы разных людей вступают в противоречие друг с другом, в результате чего могут возникать странные решения. Были такие решения и у премии Казакова. Однако если взглянуть на список лауреатов, то видишь, что он выглядит достойно.
Был еще постоянный упрек в том, что, дескать, премия утверждает свою эстетику и не открывает «новых горизонтов». Не приветствует «инновации» в литературе. (Иногда — приветствовала. Выходило боком — как в случае с Ключаревой.) Но вообще — почему премия, задуманная журналом с определенной эстетикой, должна поддерживать эстетику чуждую? В то же время лучшие премированные рассказы были достаточно разнообразны в стилевом отношении: традиционный реализм Астафьева и Екимова, импрессионизм Игоря Клеха и Ирины Полянской, мифотворчество Асара Эппеля и густая метафоричность Ольги Славниковой.
Повлияла ли премия на судьбу рассказа в России? Боюсь, никакой премии это не под силу. Под силу другое: поощрить журналы и издательства печатать рассказы, а СМИ — писать о них, создавая информационный повод. Это и происходит. Стоит только сопоставить лонг-листы первых премий и недавних, как станет ясно: расширилась и география номинантов, и их число. Даже, на мой взгляд, слишком.