– Крис… – Рык в голосе оборотня смешался с нотками сожаления. – Крис, тихо.
И я опять послушалась, и опять утерла проступившие слезы. Потом глянула на рукав халата, оценила мнимую белизну и утерлась опять. Кажется, я красавица. Из числа тех, что на свинофермах обитают. Ну и ладно.
Дверь дома распахнулась раньше, чем Шас и Вал шагнули на крыльцо. В ярко освещенном проеме нарисовалась женская фигура. Лица я не видела, но уже знала – это мать Шаса, та самая, которая на Вальтеза работает.
– Почему так долго? – спросила женщина ровно.
– Ждали, пока с инкубом накувыркается, – буркнул Вал.
Возможно, я должна была смутиться, а я… я о приоткрытом окне и визитке «Вжик и Ко» вспомнила. Черт, оказывается, у звукоизоляции есть еще один плюс. Ведь если бы я почувствовала зов в момент близости с Глебом… парой оборотней на этой земле стало бы меньше.
Женщина на реплику не среагировала, просто отступила, пропуская внутрь.
Едва миновали порог, меня поставили на ноги и подтолкнули в спину. Я не сопротивлялась и дороги не спрашивала, молча двинулась к единственной открытой двери, чтобы сразу же оказаться в просторной дачной гостиной.
Мебель была старой – да, именно старой, а не старинной. Люстра под абажуром, круглый стол, покрытый бархатной скатертью, пара диванов и кресло-качалка в углу. В другом, противоположном углу, притулилась русская печка с керамическими изразцами. Интерьер напоминал съемочную площадку фильма о богеме советского периода. Но соль не в этом, соль в другом – в комнате находились еще четверо. Все мужчины и, судя по небрежному виду и всклокоченным волосам, тоже из оборотней.
Я удостоилась двух пренебрежительных взглядов, одной невероятно похабной ухмылки и одного равнодушного пожатия плечами.
Последний – тот, который плечами пожимал, – был старше. Он сидел за столом, перед распахнутым ноутбуком. Едва закончил рассматривать пленницу, сказал в монитор:
– Привезли.
– Покажи, – донеслось из динамиков.
– Смысл?
Собеседник оборотня хмыкнул, ответил с заметной ленцой:
– Хочу взглянуть на свою девочку.
Свою… кого?
– Ну ладно.
Оборотень повернулся ко мне и… нет, он не сказал, он поманил пальцем.
Где-то на грани сознания зазвонил тревожный колокольчик, а я прикусила язык. Шла молча, но маску покорности не надевала. Впрочем, толку от этой маски? За слезами ее все равно не видно. Равно как и гордости.
Я не дошла буквально пары шагов. Оборотень просто развернул ноут, демонстрируя окошко видеосвязи. С экрана глядел потрясающий, прям-таки умопомрачительный блондин.
Черты лица правильные, ровные. Нос тонкий, губы узкие, почти бесцветные. Волосы ухоженные, длинные, струятся по плечам. А глаза… ну у людей таких пронзительно-синих глаз точно не бывает. Зуб даю!
– Видно? – вопросил оборотень.
– Видно, – отозвался блондин. Одарил меня теплой улыбкой, сказал не скрывая удовольствия: – Отмоем, причешем, переоденем, и будет… вполне себе миленькая девочка. Но я все равно ожидал большего.
Хорошо, что очарования не было, иначе оно бы не просто спало – разбилось вдребезги.
– Надеюсь, вы ее не повредили?
– И даже не поцарапали, – отозвался Вал.
Блондин эту реплику словно не заметил.
– Личных вещей при ней нет?
– Ничего нет, – буркнул Шас. – В халате вышла.
– Отлично, – откидываясь на спинку кресла и закладывая руки за голову, сказал синеглазый. Он по-прежнему глядел на меня, а я… я стояла и радовалась, что поток слез никак не иссякнет – за слезами не только гордости, за ними ничего не видно. – А то зная Глеба…
– Что? – тут же напрягся тот, кого я определила как старшего.
– Ну, в ее мобильном точно жучок, – протянул блондин. – Где-нибудь в подкладках сумочек, в каблуках, ну и дальше по списку… Так, стоп. Она в туфлях?
– Босиком, – ответил Вал.
– Тогда какого дьявола она стоит на холодном полу?!
От этого вопля даже я вздрогнула, не то что оборотни.
– Сядь, – скомандовал старший, указывая на пустующий диван.
Я громко всхлипнула и… все. Запас прочности кончился.
– Да успокойте вы ее! – рыкнул синеглазый.
– Катрин! – тут же позвал Вал. – Катрин, принеси что-нибудь от нервов!
На диван меня усадили силой, успокоительное тоже не добровольно пила. Блондин, наблюдавший за этим делом, заметно морщился, остальные откровенно кривились. А я выла в голос и искренне радовалась тому, что истерика… она странная какая-то.
Да, ору. Да, слезы ручьем (и не только слезы). Но голова ясная, а разум уперся и уступать место эмоциям не желает. Держится, зараза, всеми лапами. Уверенно анализирует происходящее.
– Дура, – сказала напоследок Катрин. – Шон такой же инкуб. Ты ничего не теряешь.
Сама дура! И… и не только дура.
– Ладно, поплачет и успокоится, – рыкнул кто-то. – Потом память подчистят, и все.
– Подчистим, – раздался голос из динамиков. – Но к приезду курьера девочка должна быть в порядке. Я не хочу бодаться с таможней.
Шон? Такой же инкуб?.. Это один из высших, да? Как противный Тью Вон?
– Все сделаем, – заверил старший. – Шас, разберись.
О да! Очень умно! Поручать успокаивать меня тому, кто принес столько бед. Да меня от одного имени мутит.
Дерганый сел рядом, попытался обнять, но я не далась.
– Крис, – позвал он тихо. – Крис, успокойся…
А блондин, названный Шоном, продолжал говорить:
– Молодец ваш Шас, на правильных девочек западает. Если б не его метка, фиг бы вы девочку заполучили. Вот и не верь после этого в совпадения.
– Это не совпадение, – сказал кто-то. – Это справедливость. Вознесенский принес слишком много горя.
Шон от этой реплики отмахнулся. Уж что, а мнение подельников его не тревожило точно.
– Надеюсь, метка Шаса уже отпала? – вопросил он.
– Думаю, да, – выдержав паузу, ответил старший. – Такие метки не дольше лунного цикла держатся. При использовании зова выгорают почти сразу.
– А уводили ее как?
– По крышам, – это уже Вал встрял. – Тело человека, как выяснилось, способно на многое.
– То есть?
– Она метров на двадцать прыгнула. Перенапряглась слегка, но это лечится.
– А говорил, даже не поцарапали. – В голосе синеглазого прозвучала высшая степень недовольства.
– Ну так сам бы и воровал, – огрызнулся Вал.
– Зачем? Это не я, это вы Глебушке отомстить вздумали. Это вы все не успокоитесь.
– Теперь успокоимся, – заверила Катрин. – Как только эта тварь с голоду сдохнет, мы все раз и навсегда успокоимся.
Ответом женщине стал громкий смех с механическим оттенком. Это Шон по видеосвязи веселился.
– О, милая моя Катрин, ты не права! – отсмеявшись, заявил инкуб. – Точнее – не совсем права. Твоя месть на деле куда страшней, чем кража из холодильника.
В гостиной повисла тишина, даже я всхлипывать перестала.
– Глеб любит эту мышку, – сказал блондин. – Любит по-настоящему.
Мое сердце… оно сальто совершило, тройное. Забилось так сильно, что захотелось придержать рукой. И только роль убитой, ничего не понимающей истерички не позволила это желание осуществить.
– Вознесенский любить неспособен, – процедила Катрин. – Он урод. И этим все сказано.
– Я тоже так думал, – отозвался Шон. – Но видишь ли… Я звонил ему во вторник, по нашим, по внутренним делам. Задал дежурный вопрос – как поживаешь, а в ответ получил… Шон! Я пропал! Я влюбился в женщину!
Вторник – день, когда я отчет сдавала. И… Черт! Но ведь тогда Глеб еще не знал, что я умею не только отдавать, но и забирать. Он был убежден, что я обычная.
– Врешь! – выпалила Катрин.
– Выражения выбирай, – тут же посуровел блондин. – Говорю, Глеб ее любит. Любит! Я битый час его стенания по этой Крис слушал.
Чтобы скрыть глупейшую из улыбок, пришлось взвыть и зарыться в рукав некогда белоснежного халата. И тут же услышать гневное:
– Да успокойте вы ее!
Рука Шаса легла на плечо, погладила успокаивающе. На попытку отстраниться оборотень отреагировал тихим рыком:
– Крис, успокойся. Успокойся немедленно!
Но я все равно отодвинулась. Потом забралась на диван с ногами и, подтянув колени к подбородку, затихла.
За нашей возней явно следили, причем все. Разговор продолжился далеко не сразу.
– Извини, Шон, – сказала женщина с почти бесцветными глазами. – Ты прав. Ты прав, а я нет. Вознесенский урод, но в то, что он влюбился, – верю.
Недоуменная пауза длилась недолго.
– Она светлая, – пояснила Катрин. – Мне Вальтез рассказывал.
– Старший беседует с прислугой? – В голосе блондина звучала ирония, но женщину она не проняла.
– Да. И с Лентяем тоже.
– И что такого особенного рассказал наш старик?
– Она светлая, – повторила Катрин. – Если бы Крис родилась одной из нас, она бы родилась элементалем Света. Вальтез сказал, в ней нет злобы и зависти, и всего остального, что мы так привыкли видеть в людях и друг в друге. Она не такая, как все. Чистая.
– Ты называешь чистой девку, которая спала с инкубом? – возмутился кто-то.
– Она чистая, – повторила Катрин убежденно. – Глеб не мог не влюбиться. Он урод, а уроды всегда к чистоте и свету тянутся.
Желание возразить и высказать все, что думаю о самой Катрин, было задушено на корню. Просто тревожный колокольчик, интуиция да и банальная логика подсказывали – разговор не на нашем языке ведется.
Ведь не может человек по имени Шон говорить без тени акцента, верно? А тот жест старшего из оборотней? Это же не просто так. Да и не стали бы при мне подобные вещи обсуждать, даже при условии, что умеют исправлять память. А я, увы и ах, переходов речи не различаю, и если заговорю, то не факт, что на том языке, на каком нужно.
– Да, мы… тянемся к Свету, – усмехнулся блондин.
– Извини, – пробормотала женщина. – Я не о тебе, о судье.
Ну вот, кто о чем, а эти снова о своей обиде.
– Вы сами нарвались, – отозвался синеглазый. – Это вы напали на стаю диких, не наоборот. Решение Глеба было справедливым.