В купеческой гавани: брандвахтенный фрегат «Быстрый». В Итальянском пруду: палубные боты № 5, № 7, № 10.
Большинство крупных судов стояли в гаванях, ровными рядами ошвартованные к палам (сваям, вбитым в грунт). Все суда были приготовлены к зимовке — с них выгружены в арсенал орудия, снят рангоут и такелаж, экипажи переселились в береговые казармы.
В канал Петра I были введены для разборки: линейные корабли «Князь Владимир», «Св. Андрей», «Мироносец», «Память Евстафия» «Чесма», фрегат «Константин». И вот парадокс — старые, введенные для разборки в док корабли уцелели, а новые боевые суда пришлось разобрать.
Во время наводнения, кроме судов, стоявших в канале Петра I, удержались на своих местах только 12: в военной гавани корабли «Ростислав», «Петр», «Берлин»; фрегаты «Автроил», «Патрикий»; бриг «Кадьяк»; геммам № 11; в средней гавани корабли «Ретвизан», «Фершампенуаз», «Сысой Великий»; бриг «Коммерстракс»; в купеческой гавани фрегат «Быстрый».
Сорванные корабли волнами носило по гавани, нанося повреждения малым судам. На шлюп «Восток» навалился корабль «Прохор», обломал всю корму и оборвал кормовые швартовы. Затем сорвался со швартовов корабль «Лейпциг», который оборвал у шлюпа носовые швартовы, отчего «Восток» нанесло на пороховой амбар в средней гавани и бросило на камни у военного моста. «Прохор» и «Лейпциг» нанесли «Востоку» больше повреждений, чем полярные льды. Корабль «Лейпциг» и транспорт «Лето» навалились на лоцманское судно «Филадельфия», оборвали ему швартовы и прижали к мокрому доку. На маячное судно, стоявшее у мокрого дока, нанесло корабль «Прохор», который сорвал маячное судно со швартовов, и его унесло через пристань военной гавани к осту с находившимися на судне матросом и припасами. Бот № 7 ветром принесло из Итальянского пруда в военную гавань.
Через два дня в составе Балтийского флота осталось шесть линейных кораблей, четыре фрегата, гемам и бриг. Чистые потери составили: 22 линейных корабля, 15 фрегатов, пять бригов и почти вся мелочь. Это был не Трафальгар или Цусима, это было хуже любого проигранного сражения.
2. Николаевская эпоха
Сразу после смерти Александра I и восстания декабристов, 31 декабря 1825 года пришедший к власти Николай I приказал сформировать комитет образования флота. В его состав вошли: контр-адмирал Моллер (председатель), вице-адмиралы Д. Н. Сенявин, С. А. Пустошкин и А. С. Грейг, контр-адмирал П. М. Рожнова и капитан-командоры И. Ф. Крузенштерн и Ф. Ф. Беллинсгаузен. Слушателем комитета с правом участвовать в обсуждениях и совещаниях был назначен князь А. С. Меншиков. И далее комитет под четким руководством Николая I наконец-то выдвинул первую морскую доктрину России — обеспечить господство России на Балтийском и Черном морях. Этим же указом были объявлены вероятные противники России: на Балтийском море — это Дания и Швеция, а на Черном море — Турция. Флоту было определено третье место в мире после флотов Англии и Франции, которые как вероятные противники не рассматривались.
Заметим, ни при Петре, ни при Екатерине не была сформулирована задача строительства. Строили исходя из текущего момента. И только Николай I ввел в обиход строительства русского флота такое понятие, как долгосрочное планирование.
Строительство это есть смысл разделить на два периода: с 1824 по 1832 год и с 1832 по 1854 год. В первый период было срочно построено 17 линейных кораблей, 16 фрегатов, 18 бригов, 39 мелких единиц — всего 90 кораблей. На 1833 год Балтийский флот имел 28 линейных кораблей и 17 фрегатов, что было гораздо больше соединенных сил Швеции и Дании (совокупно 14 линейных кораблей и 14 фрегатов).
Таким образом, Россия на 1830−1840-е годы действительно смогла построить третий по силе флот в мире. Однако уже к 1838 году начались проблемы поддержания численного состава. Дело в том, что войны времен Николая I были в основном сухопутными, а бюджет России не такой уж и большой, поэтому, конечно же, на флоте хотелось сэкономить. Что и делали. В реальности штаты флота после 1838 года никогда не соответствовали реальному положению дел. В результате к очередному крупному конфликту на Балтике — Крымской войне — получилась следующая ситуация. Из записок великого князя Константина Николаевича: «Из вышеназванного количества кораблей (25 единиц) Балтийского флота нет ни одного для продолжительного плавания в отдаленных морях. Совершить переход из Балтийского моря в Средиземное могут лишь 11 кораблей… Собственно боевая сила Балтийского флота состоит из 11 парусных линейных кораблей, которые могут составить эскадру против равного в числе неприятеля; 25 кораблей, считая помянутые 11, могут вступить в бой с неприятелем в наших водах, но идти для военных действий далее не в состоянии… собственно боевая сила Балтийского флота и число судов, годных для дальнего плавания, то есть для настоящей морской службы, весьма незначительны.»
Художник Владимир Дмитриевич Сверчков.
Портрет императора Николая I. Холст, масло. 1856 г.
© Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2021, фотограф П. С. Демидов
Прежде чем мы перейдем к Крымской войне, стоит отметить один аспект, который стал основополагающим для Англии и России на этот период. Дальнейшее изложение является сжатым пересказом двух статей — Хельге Бергера и Марка Спурера «Экономические кризисы и европейские революции 1848 года» [35] и Майлза Тэйлора «Революции 1848 года и Британская империя» [36].
Общий посыл этих статей таков. Британия к 1820-м годам стала лидером технического и промышленного развития. Первоначально она занялась насыщением произведенными товарами своего внутреннего рынка, потом — колоний, а дальше должна была начаться торговая экспансия в страны Европы. Но вот беда — европейцы тоже старались развить свою промышленность и для этого вводили протекционистские тарифы, призванные защитить собственную индустрию от британского производителя. А это грозило для Англии вылиться в кризис перепроизводства.
Выход был найден простой — экспорт революций. Свергается старая власть, новая провозглашает свою приверженность либеральным ценностям и свободному рынку, тарифы и пошлины отменяются, а британские товары широким потоком обрушиваются на новый рынок. Даже если революция не удается, это в любом случае спад промышленного развития, траты на предотвращение социальной напряженности, армию и т. д., то есть потенциальное ослабление конкурента.
Изначально схема была опробована в Южной и Центральной Америке. В результате те же Бразилия, Аргентина, Колумбия, Чили и т. д. стали поставлять в Англию свое сырье (серебро, хлопок, сахар и т. п.) в обмен на британские промышленные товары. Однако покупательская способность населения в бывших испанских колониях низкая, там в основном живут бедняки. И примерно с 1830-х годов в голову приходит мысль: а почему бы нечто подобное не провернуть и в Европе? Собственно, все эти демократические комитеты, Мадзини, Кошуты, Легранжи, Ледрю-Ролены и т. д. в конечном счете были нужны не ради продвижения идеалов «свободы, равенства, братства» в массы, а ради продвижения британских товаров на рынке Европы.
Эта мысль по времени совпала с началом массовых национально-освободительных движений в Италии, Польше, Венгрии, Германии и т. д. Естественно, координационные центры революционеров избрали своим прибежищем Лондон, поскольку цели их и британского истеблишмента на данный момент совпадали.
Конечно, у Британии возникли проблемы с революционерами, поскольку и население острова в том числе пропитывалось революционными идеями, чему пример то же чартистское движение. Симптоматично, что чартистов правительство Британии неоднократно называло «русскими шпионами» или, на современный лад, «проводниками русского влияния» в Англии. Например, Дэвид Уркварт, выступая в парламенте в 1847 году, прямо говорил: «Революционеры, ведущие антибританскую деятельность, несомненно являются русскими шпионами». Но движение «Молодая Европа» в целом было выгодно для Британской империи, так как имело явно антироссийскую направленность. Вернее, не антироссийскую, а дестабилизирующую, мечтающую свергнуть в Европе принципы Священного союза. Лорд Пальмерстон, например, так отзывался о Карле Марксе: «Это единственный революционер, не подкупленный русскими».
Собственно, следом за революциями в Европу шел британский капитал и британские товары. Понятно, что одной Европы английской промышленности и финансам было мало, поэтому совершенно в той же парадигме завоевания новых рынков в 1840–1842 годах была развязана Первая опиумная война с Китаем.
И на середину 1840-х годов в мире осталось две крупные экономические мир-системы — это английская и российская. Постепенно истеблишмент Лондона начал понимать, что без обрушения и подчинения русского рынка и рынков, ему подконтрольных, Англии вскоре будет грозить экономическая стагнация и деградация.
Именно поэтому к революциям 1848 года Англия представляла собой базу для революционеров, а Россия была гарантом для лоялистских сил Европы. То есть традиционное партнерство России и Англии, имевшее основой принцип «технологии в обмен на ресурсы», длившееся с небольшими перерывами почти век (1734−1830-е), постепенно уступило место глухой вражде и нарастающей конкурентной борьбе.
Сюда стоит добавить и внешнеполитический аспект, а именно, спорные зоны влияния (Афганистан, Китай, Америка и Иран), где каждая сторона подозревала другую в экспансионизме на сопредельные территории.
Таким образом, в экономике и внешней политике Англия и Россия столкнулись как в Европе, так и на периферии. Нет, понятно, что ситуация была гораздо сложнее, перемены и реформы в странах Европы были нужны и традиционная власть не успевала отвечать на вызовы времени, однако, с известной долей упрощения, можно сказать, что в 1848–1849 годах в Европе в споре за лидерство сошлись Англия и Франция с одной стороны и Россия — с другой.