емен, ты действительно невменяемый! Как же можно доверять тебе воспитание нашего подрастающего поколения? Пиши заявление об уходе. А вообще, хочешь, я тебе правду скажу? Как учила меня когда-то родная Коммунистическая партия. Наплевал бы я и на эту твою галиматью, и на это дебильное подрастающее на наши головы поколение, если бы не один твой стишок. Вот тут, на полях. Ну это уже просто ни в какие ворота. Прошу внимания.
Судьбой мне дан неосторожно
В соавторы декан Горбань.
В одну телегу впрячь неможно
Коня и трепетную лань.
Так кто из нас двоих конь, Клецкер, ты или я? А ну отвечай, Тычина ты недоделанный…
– Успокойтесь, Степан Тимофеевич, – отвечал Клецкер. – Конечно же, вы не конь и уж тем более вы не лань. Вы – телега.
– Чего?!!
– Ретроград. Старая, никому не нужная телега, – и, повернувшись на стоптанных каблуках, Сеня вышел из кабинета.
А потом жизнь для Семена остановилась. Совсем. Потому что работа над учебником была закончена и Муза с лицом Витушкиной больше не появлялась, а реальную, живую Витушкину Сеня тоже больше видеть не имел возможности, потому что его работа на санитарно-техническом факультете тоже была закончена навсегда. Три дня и три ночи он сидел в своей холостяцкой конуре, уставившись в одну точку. А на четвертую ночь встал, вышел на улицу и направился к дому своей студентки. Зачем? Об этом он даже представления не имел. Было около двух часов ночи. Конечно же, она спала. А если даже и нет? Никогда в жизни он бы не осмелился нажать на кнопку ее дверного звонка… Да и зачем? Как он мог рассказать ей словами обо всем, что происходило в его смятенной, абсолютно не привыкшей к подобным ситуациям холостяцкой душе?.. В общем, полным абсурдом был этот поход к Витушкиной.
Но судьба придумывает свои сюжеты, и предугадать их еще пока никому из людей, к счастью, не удавалось.
И совсем она не спала. Она стояла в единственном освещенном окне своего дома, и взгляд у нее был точно таким же безумным, как и у доцента Клецкера.
– Эля, вы?! – тихо позвал Семен.
– Сеня… Сенечка… – прошептала она и заплакала. – Простите, пожалуйста! Я показала вашу тетрадь только своей подруге. А они набежали… Выхватили… И потом… Потому что они не понимают… Они дураки! А вы гений! Вы самый умный и прекрасный из всех людей, которых я только знаю.
А потом они стали говорить друг другу слова, в которых уже вообще не было никакого смысла. Потому что в них было гораздо большее – Поэзия и Любовь, Любовь и Поэзия. Так при чем тут слова, спрашиваю я вас. Ибо трижды прав был Борис Леонидович Пастернак, написавший когда-то:
Поэзия, когда под краном
Пустой, как цинк ведра, трюизм,
То и тогда струя[2] сохранна,
Тетрадь подставлена – струись!
P. S. Через год Элеонора окончила институт, сдав экзамен по гидравлике на «отлично» благодаря учебнику доцента Клецкера. Еще через год они поженились. Сейчас Клецкер уже профессор…
В общем, что говорить, друзья… Хотите быть счастливыми? Не спите слишком уж безмятежно майскими ночами в Одессе. Не для этого созданы они Богом. Они исключительно для поэзии и любви. Так что потом как-нибудь выспитесь. В ноябре.
Галерея одесских знаменитостей
Однажды, когда в Одессу приехал то ли бывший президент, то ли нынешний премьер-министр и обе главные улицы были перекрыты милицией, а по остальным вследствие этого было ни пройти ни проехать, таксист, который вез меня, естественно по тротуару, маневрируя между столиками кафе, сказал замечательную фразу: «Какой все-таки небольшой город наша Одесса. Миллион человек еще кое-как помещаются, а вот приехал еще один – и уже давка».
Не знаю, как насчет рядовых жителей, но если вспомнить, сколько выдающихся личностей проживало в Одессе только в двадцатом веке, и прибавить к ним еще пару человек из века девятнадцатого и двадцать первого, то вообразить себе, как бы они могли уместиться в нашем действительно не очень большом городе, и вправду довольно сложно.
Представляется какой-то густонаселенный одесский двор, вся жизнь которого, как известно, происходит на галерее.
В данном случае это галерея одесских знаменитостей.
Итак, вечер. Ворота двора закрыты, чтобы не беспокоили репортеры. Все знаменитости сидят по своим квартирам. Ученые – думают, писатели – пишут, музыканты – репетируют. Заунывные звуки ученических гамм. Короче, все занимаются тяжелым повседневным трудом, который, как известно, только и делает людей знаменитыми. Стук в ворота. Обитатели дома с удовольствием бросают свои занятия, выскакивают на галерею. Поэт Багрицкий идет посмотреть, «кто там». Появляется дама необыкновенной красоты. Багрицкий, глядя на нее, как и положено поэту, сразу же начинает говорить стихами:
– О муза дивной красоты, к кому из нас явилась ты? Ко мне?..
Писатель Паустовский:
– А может быть, ко мне?..
Дама:
– Я извиняюсь, мужчины. Пушкин здесь живет?
Багрицкий:
– Тьфу ты, господи! Опять двадцать пять! Точнее, вы уже двадцать шестая сегодня. Ну здесь он живет, здесь. Вон там, на втором этаже, по галерее, видите? Сразу за вываркой зеленая дверь. Это его квартира.
Дама открывает указанную ей дверь. Оттуда вырывается пение цыганского хора, хлопанье пробок шампанского, женский визг. Дама заходит в комнату, все смолкает.
Писатель Ильф:
– М-да… Настоящая жизнь, блестя лаковыми крыльями, опять пролетела мимо.
Писатель Петров:
– Ты эту фразу запиши на всякий случай. На репризу, конечно, не тянет, но все-таки будем считать, что рабочий день не прошел даром.
Писатель Олеша:
– Да что этот Пушкин всем этим дамам – медом, что ли, намазанный? Ну не обидно, господа? Вкалываешь тут с утра до вечера!..
Паустовский:
– Ни дня без строчки.
Олеша:
– Отличное название для книги!
Багрицкий (о Пушкине):
– …А он! Пьет, гуляет. А к нему каждые пятнадцать минут – первые красавицы Одессы: Каролина Сабанская, Амалия Ризнич, а вчера – вообще страшно сказать – жена генерал-губернатора Воронцова завеялась.
Паустовский:
– Перестаньте, господа, честное слово! Человек в нашем городе в ссылке. В оковах, можно сказать, в веригах, в каком-то смысле… Должны же быть у него хоть какие-нибудь удовольствия.
Писатель Куприн, глубокомысленно:
– От ссылки получить удовольствие невозможно.
Профессор Менделеев:
– Не скажите, – мечтательно. – Вот сослали бы, скажем, куда-нибудь профессора Столярского со всеми его учениками – я бы точно получил удовольствие. А то у меня от этих гамм уже голова раскалывается. Один Ойстрах чего стоит. Пилит 24 часа в сутки. Естественно, что когда он хоть на минуту прерывается, – ему весь двор аплодирует.
Олеша:
– И все-таки я не могу понять. Что эти дамы находят в Пушкине? Росточку маленького, из себя, мягко говоря, невзрачный.
Академик Филатов:
– Но он великий поэт!.. А я, как специалист по глазам, всегда говорил: женщины видят ушами.
Писатель Бабель:
– Это вы перепутали, академик. Женщины любят ушами.
Филатов:
– Да? Что вы говорите? Так они ушами еще и любят? Ну тогда я вообще не понимаю, зачем им все остальные органы.
Олеша:
– Во всяком случае, с этой женой губернатора у нас могут быть серьезные неприятности. Поживет у нас поэт в ссылке в свое удовольствие, уедет, а губернатор нас потом спросит про свою жену: «А вы-то куда смотрели, господа хорошие?» И что мы тогда будем ему отвечать? Тут нужно подумать!..
Багрицкий:
– Поздно, господа! Его сиятельство уже здесь!
Появляется генерал-губернатор.
Воронцов (подозрительно, оглядываясь по сторонам):
– А ну, докладывайте мне, только правду, сюда случайно не заходила Каролина Сабанская?
Все:
– Нет.
Воронцов:
– А Амалия Ризнич?
Все:
– Тоже нет.
Воронцов:
– Ну а благоверная моя, Елизавета Ксаверьевна?
Все:
– Ну что вы, ваше сиятельство? Как можно?
Воронцов:
– Ничего. Эта точно заявится к своему Пушкину. Так вот, когда заявится и будет о чем-нибудь спрашивать, запомните: я сюда тоже не заходил и никакими посторонними дамами не интересовался.
Уходит.
Филатов:
– Вот попадутся когда-нибудь ему все эти дамы!
Бабель:
– Ой, перестаньте сказать! Интеллигентные одесские дамы во все времена всегда заранее знали за облаву.
Филатов:
– Во всяком случае на этот раз, слава тебе господи, пронесло…
Поэтесса Вера Инбер (появляясь из своей комнаты в крайнем возбуждении):
– И ничего не «слава тебе господи». Это возмутительно, в конце концов. Солидный культурный дом превратили неизвестно во что. Какие-то бабы шляются… Посторонние… И это солнце русской поэзии! Он что, не понимает, что на его биографии будут воспитываться дети?!
Двухлетний бутуз с соской, появляясь на галерее:
– Подумаешь, бабы! Нашла чем детей испугать, бабами… А то, что к писателю Катаеву день и ночь Петя с Гавриком шастают? Это что, по-вашему, лучше?
Ильф и Петров, снисходительно:
– Это другое дело, малыш. Он о них роман пишет. «Белеет парус одинокий» называется.
Бутуз:
– Ну, название симпатичное. Если бы все остальное ему тоже Лермонтов написал… Великое произведение бы получилось.
В проеме ворот появляется молодая девушка совсем уже ангельской, неземной красоты.
Багрицкий:
– О, еще одна муза. И опять, наверное, к Александру Сергеевичу.
Девушка, возмущенно:
– То есть как это «еще одна муза?» Я, собственно, только одна и есть. Настоящая.
Все обитатели двора наперебой:
– Тогда меня лучше посетите!
– Меня!..
– Нет, меня, пожалуйста!..
Олеша:
– Какие же вы все-таки писатели эгоисты. Только о себе и думаете. А я говорю: вначале пусть посетит поэта Багрицкого. Мы с ним в одной комнате проживаем. Так вот, пускай она к нему идет и всю эту ночь проведет в его поэтических объятиях. А я буду лежать рядом на соседней койке, и меня это будет сильно вдохновлять в моем творчестве.