Тараканище упирался, просовывая ногу все дальше и по миллиметру расширяя щель. Я попятилась, споткнулась обо что-то и упала бы, но Гриша меня подхватил. «Что-то» оказалось поленом, на котором морильщик рубил грибы. А вот и его сечка – здоровенный полунож-полутопор… Схватив ее двумя руками, я рубанула по тараканьей ноге. Удар отдался в косточке, нога спружинила, как стальная, и отскочившая сечка обушком стукнула мне по голове.
– Уйди, вояка! – Гриша отшвырнул меня от двери и пустил в ногу короткую очередь.
Тесный блиндаж наполнился грохотом и пороховой вонью. Я отползла к дальней стене и села, ощупывая голову. На пальцах оставалась кровь, но болело не сильно. А тараканья нога убралась! На полу валялась отстреленная «расческа». Крючки на ней были толще моего большого пальца.
Вспомнилось, как Пороховницын рассуждал о следах, которые могла бы оставить дяди-Сашина боевая машина. Говорил, заметные должны быть следы, а я не видел ничего похожего… Наверняка видел! Была бы цепочка следов где-нибудь на песке, лейтенант сообразил бы, что тут побегал кто-то шестиногий. Но полигон зарос травой, песок и рыхлая земля попадаются только рядом с воронками от недавних взрывов. Пороховницын и видел примятую траву, по которой, может, ходили его солдаты, да отдельные отпечатки хитиновых крючков. Он просто не понял, что это следы живого существа. Никто бы не понял.
Дядя Саша погиб в конце ноября, а убивший его Тараканище – боевая машина с бортовым номером один – носился по полигону, пока не замерз. Неделю, а то и месяц – не помню, когда в том году ударили морозы. Чудо, что никого больше не сожрал. Там же Пороховницын работал со своими солдатами. Генералы из комиссии копались на месте дяди-Сашиной гибели. Топтались по следам Тараканища и с умным видом записывали, что полковник Войтов подорвался на мине. А Тараканище за ними приглядывал, дожидаясь, когда генералы нагуляют жирок.
Я сидела на земляном полу, измазанная в грязи и крови, промокшая до нитки в болоте, дрожала от озноба и хихикала. В ушах еще звенело от стрельбы.
– Ты что? – обернулся Гриша. Он караулил с автоматом у двери и боялся то ли подойти к свихнувшейся девчонке, то ли прозевать новую атаку Тараканища.
Я утерла слезы грязнющей рукой:
– Не обращай внимания, это я о своем, о девичьем.
– А-а! – с умным видом протянул Гриша. Как будто что-то понимал в женских истериках.
«Тен-нь!» – Непонятный звук пробился сквозь звон в ушах. Лапа лезла в пробоину от снаряда, разрывая, как нитки, стальные прутья арматуры. Гришка подскочил и опять ударил очередью из автомата.
– У меня еще рожок! – прокричал он, сияя зубами на чумазом лице. – Продержимся!
В блиндаже стало темнее – тварь заползла на крышу.
«Тен-нь! Тень-нь!» – стали лопаться прутья. Сыпались обломки бетона, и дыра в потолке расширялась. Гриша выстрелил; пуля, отскочив рикошетом, заметалась внутри блиндажа, ударилась в стену в сантиметре над моей головой и упала на пол. Гриша стоял с автоматом на изготовку, но больше не решался стрелять. Бронированная туша закрывала дыру; мы оба помнили, как от нее отскакивали пули. В замкнутом пространстве блиндажа выстрел мог убить нас раньше, чем чудовище.
В дыру просунулся ус, длинный и хлесткий, как рыболовное удилище. Конец его скреб по земле, стирая остатки пентаграммы. Гриша наступил на него и, крякнув, отсек сечкой. Ус убрался, сверху посыпались бетонные глыбы. Блиндаж строили всерьез, толщина купола была метра полтора. Чудовище возилось, куча обломков на полу была уже Грише по грудь, а дыра в потолке увеличивалась не так быстро, как мне казалось в первые минуты.
– Пусть развлекается, – подмигнул мне Гриша. – Наши уже до части добежали, скоро приведут подкрепление. Забросать его толовыми шашками – мало не покажется.
Определенно, Гриша был такой же невезучий, как я, потому что в следующую минуту Тараканище слез с блиндажа и начал рыть подкоп. Он копошился под стеной так близко, что Гриша даже не мог пощекотать его очередью из амбразуры. Мы слышали неясный скрежет и видели, как далеко назад отлетает вырытая почва. Сначала это была земля вперемешку с травой, потом строительный мусор, потом желтый песок. Пол под нами дрожал.
Гриша достал новый рожок, вылущил из него два патрона и показал мне. «Поняла?» – спросил он глазами. Я кивнула. Новый рожок он вбил в автомат, два патрона вставил в пустой и стоял, не выпуская его из рук.
– Это нам, – сказал он. – Чтобы все по нему сгоряча не выпустить.
Я снова кивнула.
– Ты не бойся, – посоветовал Гриша, разглядывая верхний патрон в рожке.
Патрон был с зеленой лакированной гильзой и розовой остроконечной пулей. Я подумала, что эта, первая, – моя, и Гриша, конечно, думал о том же.
– Жалко, что у нас «калаши» новые. У старых бронебойное действие больше. Зато у этих легкая пуля, она в теле кувыркается. Входное отверстие маленькое, а выходное – во! – сообщил он, показывая двумя руками выходное отверстие. Моя голова была поменьше.
– Хватит, а? – попросила я. – Все я понимаю, только не надо подробностей.
Куча обломков посередине блиндажа просела. Гриша, чуть не упав, отскочил к стене и заводил по сторонам стволом автомата, не зная, куда стрелять. Мы тогда не поняли, что монстру самому туго. Его подкоп обвалился, и тонны железобетона придавили безмозглую башку. Тараканище ворочался под землей, пытаясь пятиться. Блиндаж ходил ходуном. Мы ждали, что вот-вот пол провалится и в яме покажутся сверкающие, как топоры, жуткие челюсти.
– Тарищ лейтенант, – счастливым голосом сказал Гриша.
Он кивал на амбразуру, приглашая меня тоже порадоваться, только дудки, я твердо знала, что если отвернусь, то Гриша всадит мне пулю в затылок. Пороховницын просто не мог так быстро привести подкрепление.
– Тарищ лейтенант, мы здесь! – сложив ладони рупором, закричал Гриша.
Автомат он забросил за спину, и я отважилась выглянуть в амбразуру. Точно, Пороховницын. Один, безоружный.
– Кто «мы»? – не узнав меня издалека, спросил он.
– Девочка тут, Наташа. Знаете?
– Знаю, – мрачно ответил Пороховницын. – Давай-ка, бери эту девочку Наташу и беги подальше, а то у меня шнур короткий.
Он поднял из травы две связанные зеленые коробки и перебросил через плечо. «Динамитная броня, – вспомнила я, – то есть динамическая. В этих ящиках взрывчатка».
Стены блиндажа тряслись, земля вспучивалась и опадала. Гриша выхватил из скоб запиравший дверь штык, а ножны застряли. Отойдя к стене и прикрыв меня собою, он расстрелял их из автомата. Вдвоем мы еле открыли перекошенную дверь и бросились в елки.
Обернувшись, я увидела, как чудовище, придавленное, с растопыренными надкрыльями, пятится из подкопа, а в шаге от него стоит Пороховницын и машет нам – убегайте. Потом он чиркнул спичечным коробком и бросил ящики со взрывчаткой под тараканье брюхо. Я не заметила шнура, наверное, он был очень короткий. Гриша тащил меня за руку, считая скороговоркой:
– Пятьсот двадцать один, пятьсот двадцать два…
На счете пятьсот двадцать пять он швырнул меня на траву и накрыл собой.
Земля вздрогнула, и лес зашуршал листвой, словно над ним просыпался короткий дождь. Что-то тяжело падало, ломая ветки.
– Уй-е! – взвыл Гриша, скатился с меня и сел. – Глянь, что у меня там.
Рукой он тянулся к лопаткам, размазывая по куртке белую слизь. На траве дергался обрубленный с двух сторон глянцевый сустав.
– Это тебя тараканьей ногой стукнуло. Крови нет, – сказала я. – А почему «пятьсот двадцать один», а не просто «один»?
– Потому что когда скажешь «пятьсот двадцать один», проходит ровно секунда.
Мы встали и пошли к блиндажу. От взрыва он покосился еще сильнее и стал похож на тюбетейку, надетую набекрень. Остатки почти бесплатной боевой машины вперемешку с песком и клочьями травы валялись по всей поляне.
Пороховницына не было – ни живого ни мертвого. Я искала глазами кровь, обрывок формы – ну хоть что-то, что напомнило бы о человеке, который несколько секунд назад стоял здесь, огромный, живой, скаля зубы в кривой усмешке. И среди полупрозрачных внутренностей, заброшенных взрывом на верхушку блиндажа, увидела человеческую руку с часами. Я схватилась за Гришу.
– Федоровская, – проследив за моим взглядом, сказал он. – Будет что похоронить.
Лейтенанта мы нашли за блиндажом. Он сидел, ковыряя грязными пальцами в запорошенных глазах и пытаясь проморгаться.
– Подождите, я платочком, – сказала я.
Пороховницын смотрел в сторону, он меня не слышал.
Я села рядом и стала ковырять в лейтенантских глазах платочком, который был не чище пальцев, потому что побывал в болоте. Вообще, все очумели от счастья. Гриша отплясывал что-то народное, на каждый притоп пуляя в небо из автомата, и орал, что дембель неизбежен. Подошел немолодой краснолицый Тертычный и стал докапываться, где Гришины ножны, как будто сейчас не было ничего важнее. У Тертычного тоже был счастливый вид.
И только мне стало жутко и тоскливо, потому что я вдруг подумала об исчезнувших из мансарды сушеной голове и колбочке с голубой жидкостью.
Глава XXII. Правда о морильщике
– Сегодня с утра у нас работал.
– Ушел час назад, он в «Избе рыбака» сейчас травит.
– Нет, к нам он обещал прийти только завтра.
Второй час мы искали по городу морильщика. Людей таких профессий все знают, но никто с ними не знаком. Самому Пороховницыну достаточно было имени – Геннадий – и телефона в записной книжке на букву «Т» – «тараканы». По телефону не отвечали, и мы пошли по магазинам и ресторанам, везде спрашивая адрес Гены-тараканщика. Вдруг оказалось, что похититель головы и колбочки с голубой жидкостью и не думал скрываться! В одном магазине он работал утром, в другой обещал зайти к вечеру. Мы верили, пока в двух кафе подряд нам не сказали, что морильщик только что ушел.
Стало ясно, что Папаша Мюллер пустил нас по ложному следу.
Мы сели в «уазик» Пороховницына и стали кружить по улицам. Смеркалось; во многих домах зажглись огни, и мы ехали медленно, разглядывая чужую жизнь за окнами. Пороховницын раскланивался с прохожими; некоторых он спрашивал про Гену. Наконец, мы нашли человека, который полчаса назад видел морильщика у круизного теплохода. Пороховницын свернул к пристани.