– С тобой. Я не таскал его в полицию из-за пары кроссовок. Это сделала ты, а побили меня. Пожалуйста, учти это в следующий раз, когда будешь бороться за справедливость.
Бабуля как следует подумала и совершила еще одно открытие:
– Ты что же, считаешь, надо было не ходить в полицию, а оставить этому негодяю кроссовки, купленные твоими родителями на далеко не лишние деньги?!
Я ответил, что именно так и считаю: правда – хорошо, а счастье лучше.
– Это говоришь не ты! Это говорит твоя истерзанная страданиями плоть, – театрально заявила бабуля. – Можешь обижаться, но я звоню в полицию!
– Валяй, – сказал я, – гробь единственного внука! Пускай меня опять изобьют, зато Сало приведут в полицию и погрозят ему пальчиком! Хотя в этот раз даже пальчиком не погрозят, потому что били меня его дружки, а Сало типа ни при чем.
Но это не остановило бабулю.
– На то и правоохранительные органы, чтобы разобраться, – заявила она и, взяв телефонную трубку, ушла к своим ветеранам.
Я подслушал под дверью. Бабуля рассказывала, какая она принципиальная, а ветераны поддакивали. Потом все хвастались, какие у них выросли крутые ученики: у кого лейтенанты полиции, у кого полковники.
Беда в том, что мне сейчас не помог бы даже генералиссимус Интерпола. Сало – малолетка, против него нет законов. Если завтра он распилит меня на кусочки тупой пилой, его не посадят в тюрьму, а отправят подлечиться от волнений в дурдом санаторного типа.
Я выложил из сумки учебники. Голые куколки лежали отдельно, в сумочном кармане. Закатившаяся в угол голова божка разевала черный рот, прося крови.
Первое убийство я совершил тут же: завернул в наволочку и бесшумно раздавил свинью-копилку. Для меня она была почти как член семьи, даже роднее рыбок – три года стояла на полке, весело подмигивая из-под красной косыночки. В прошлом году свинка переполнилась, но разбивать ее пожалели, и папа вытряхнул монеты с помощью ножа. После этого я бросал в нее только бумажные деньги.
Отделив свои накопления от черепков, я насчитал восемьсот шестьдесят рублей. На такие деньги можно купить больше десятка крыс. Или уехать в Москву. Билета на пассажирский поезд мне без взрослых не продадут, но если электричками, пересаживаясь с одной на другую… Кстати, и за билеты платить необязательно. Поживу в Москве, пока деньги не кончатся. Ночевать можно в подъездах. А там пойду и сдамся в полицию, пускай везут домой. Может, бабуля и папа с мамой за это время что-то поймут и переведут меня в другую школу, как Витьку.
Еще не решив, что делать, я оделся и тихо вышел из дома. Бабуля вовсю боролась за справедливость. Закрывая за собой дверь, я слышал, как она требовала к телефону какого-то капитана.
Если бы бабуля увидела, как я хожу на задних лапках перед Салом, то перестала бы меня уважать. У нее все по совести. Полжизни она прожила на Крайнем Севере, обучая математике детей оленеводов. Думаете, кто-нибудь ее заставлял? Фигушки! «Я не считаю, что устроила свою жизнь лучшим образом. Но в арктических районах всегда не хватало преподавателей», – объясняет бабуля, шмыгая добрым, навсегда отмороженным носом. Папа говорит, что секрет изготовления таких людей, как она, давно утерян. Я люблю бабулю, но от ее принципиальности можно рехнуться.
Глава V. Крыса «К»
С деньгами в кармане можно было выбирать крысу для смерти и смерть для крысы. Все зависело от того, смогу ли я убить. Если не смогу, то придется убегать из дома.
Сперва я пошел в зоомагазин. Через два дня на третий я там покупаю мотыля на корм рыбкам, знаю продавцов по именам, и они меня знают в лицо.
Крыс в магазине было полно, хоть под цвет обоев подбирай: и голубоватые, и палевые, и белые. Белые самые дешевые – по сотне. Назывались они загадочно, как спецагенты: «Крыса «К». А на ценниках голубоватых и палевых было без затей написано: «Крыса декоративная».
Продавщица Татьяна подошла ко мне сама:
– Ты что же, остыл к рыбкам и решил переключиться на крыс?
– Не остыл, просто сегодня не рыбный день. Я завтра за мотылем приду, – сказал я, не зная, приду или нет. Может, завтра кормить моих рыбок придется бабуле.
– Крыса рыбкам не помешает, – заметила Татьяна, ей надо было продать свой товар.
Я спросил:
– А что такое «К»?
– Кормовая. Некоторых это шокирует, поэтому мы пишем «К».
У кормовых крыс были розовые носики и красные брусничные глаза. Одна сидела у самой решетки, держась за прутья крохотными, почти человеческими ручками, и глядела на покупателей.
«Как такую убить?» – подумал я и сказал:
– Мне как раз нужна кормовая, для удава. Нам его знакомые оставили на время.
– А он взрослый? – заинтересовалась продавщица.
Я не знал, какие удавы считаются взрослыми, и наугад показал двумя руками.
– Молодой, – оценила Татьяна. – Тогда делаешь вот так… – Сунув руку в клетку, она вытащила крысу за хвост и крутанула в воздухе. Крыса запоздало пискнула, но продавщица уже отпустила ее и захлопнула клетку. – …И головой бьешь о деревяшку, – объяснила она смысл кручения крысы. – Например, о дверной косяк или об пол. Крыса оглушена, удав ее глотает.
– Живую? – спросил я.
– Живую. Чтобы убить до смерти, надо бить о камень, и то умеючи.
– А вам… – начал я.
Продавщица поняла с полуслова – видно, ей часто задавали этот вопрос:
– Не жалко. Во-первых, я сама их об дверь не бью, а даю консультацию. Во-вторых, их тысячи проходят через магазин, каждую не пожалеешь. А в-третьих, ты будешь покупать или нет?
Я сказал:
– Может, поймаю дикую, ее не так жалко.
– Не советую, – поморщилась Татьяна. – Наши крыски чистенькие, а от помойных зараза. Некоторые кормят удавов и уличными кошками, для экономии. А потом прибегают: «Как лечить?!» Покупай и не раздумывай! – Она потянулась к клетке. – Хочешь, я тебе выберу? Заверну в кулечек, тебе ведь недалеко нести. А ты, главное, в глаза ей не смотри. Запустил к удаву – и ушел.
– У меня с собой денег нет, – соврал я и стал пятиться к выходу.
Татьяна поняла, что впарить мне крысу не удастся, и заговорила не как продавщица, а как человек:
– Ну и не мучайся, раз так ее жалеешь. Удав может и неделю, и две обойтись без еды.
Она не знала, что удав живет во мне.
В хозяйственном я купил крысиную ловушку, похожую на клеточки, в которых любители возят мелких животных и птичек. Продавец сказал, что ее надо сварить с какой-нибудь травой, чтобы отбить запах железа и машинного масла, а то крыса не поймается.
Дело мое осложнилось: дома ловушку не сваришь, надо искать место. Я подумал, не вернуться ли в зоомагазин за белой крысой, но вспомнил ее ручки на прутьях клетки… Нет, лучше дикую. Вот уж кого не жалко. Когда мусоровозка опрокидывает в себя ящики, крысы сидят у помойной ограды. А потом запрыгивают в опустевший ящик, чтобы подъесть прилипшую к стенкам гадость.
На пустыре я выковырял из-под сугроба прошлогодний лопух и сварил ловушку в старом ведерке, натолкав снега вместо воды. Супчик получился еще тот – серый от грязи, с нефтяными разводами. Зато ловушка стала пахнуть травой – и больше ничем. Я поставил ее за мусорным ящиком, купив для наживки плавленый сырок.
Ждать пришлось долго. Крысы, не боясь меня, заходили за ящик и возвращались. Через полчаса я посмотрел, как там дела. Наживка исчезла. Штырек, на который она была насажена, оказался вылизанным дочиста.
Пришлось потратиться на сто граммов самого крепкого голландского сыра и катушку ниток. Примотав наживку к штырьку, я накрошил немного сыра вокруг ловушки. На этот раз все сработало мгновенно! Не успел я отойти, как с лязгом захлопнулась крышка и послышался писк.
Крыса попалась громадная, раза в четыре больше белой. Она заняла всю ловушку, а голый розовый хвост торчал наружу. Хорошо, что у ловушки сверху была проволочная ручка, а то я боялся даже прикоснуться к прутьям, сквозь которые торчал слипшийся крысиный мех. Жалости не было, одна гадливость. Хорошо! Пускай божок напьется крови.
Тут я спохватился, что крысу нечем убить, и, держа ловушку на вытянутой руке, пошел назад в хозяйственный. Встречные приглядывались, что там у меня, а потом шарахались и плевались. У первого же лотка я купил пакет и спрятал в него ловушку.
Остатки денег из копилки ушли на большие портняжные ножницы. Жаль, они не проходили сквозь прутья ловушки, а то можно было бы прямо там оттяпать крысе голову. Оставалось действовать, как учила продавщица: за хвост и – об дверь. Только сперва найти место, где все произойдет.
Начало смеркаться, поэтому пустырь, где я варил ловушку, уже не годился. В надвигающихся потемках ничего не стоило упустить крысу. Спрятаться в подъезде? Но вошедший не вовремя человек мог испортить колдовство. Я шел, выискивая безлюдное и при том освещенное место, как вдруг пакет в моей руке забился. Крыса каким-то чудом выбралась из ловушки и рвалась наружу! Тонкая пленка не могла задержать ее надолго.
Не помня себя от страха и брезгливости, я размахнулся и ударил пакетом об асфальт. Крыса только сильнее задергалась. Я ударил еще. И еще. Прорвав бок пакета, высунулась помятая ловушка. Крыса продолжала шевелиться! Ее попытка к бегству застала меня посреди улицы. Люди шли густо, возвращаясь с работы, и глядели на меня. Я отбросил искореженную ловушку и, обернув крысу пакетом, кинулся в ближайший двор. Тут уж было не до выбора места. Удары об асфальт наверняка переломали крысе кости, она доживала последние минуты. Божок не примет жертву, если она издохнет раньше, чем я успею отрезать ей голову.
Я действовал как автомат. Вбежал в подъезд и сел на пол сразу за дверью, чтобы входящие не смогли ее открыть. Достал божка, приготовил ножницы, нащупал сквозь пакет крысиную башку… Ножницы были тугие, и я даже не почувствовал момента, когда они перерезали шею. Кровь брызнула прямо на оттопыренную губу божка.
– Легба, Владыка Перекрестков, приди в эту черную голову, – громко произнес я, удивляясь, откуда берутся нужные слова. Семеныч просто сказал: «Позови Легбу».