В этот момент я его возненавидел. До того возненавидел, что мурашки по кулакам забегали. Развернуться бы да врезать. Так, чтобы кровь пошла. Чтобы взвыл. Чтобы собрался и уже перестал быть тряпкой.
«Пах!» – клубы тумана врезались в лобовое стекло.
– Славик! Чего ты думаешь? – нудела Мара.
– Кирилл сказал, что мы должны быть вместе.
Кирилл сказал! Я готов был расплакаться от обиды.
Рванул ручку, плечом надавил на дверь, выпал в траву. Именно выпал. Стоять не мог. Мог только валяться по земле и бессильно выть. Идиотская ситуация! Идиотская и безвыходная.
– Димка, вернись! – через открытую дверь звал Сумерник. – Мы что-нибудь придумаем!
– Катитесь отсюда! – заорал я. – Предатели! Гады! А еще родственники называются! Видеть вас не хочу! Гады! Убирайтесь! Без вас справлюсь. Провалитесь вы…
Мара перегнулась через спинку Сумерника, вытянула руку и захлопнула дверь. Я лег на спину, раскинул руки. Вот и все. На Сумерника только напрасно накричал, неплохой мужик, толковый. Я бы уже давно нас всех попереубивал, а он терпел. Зачетно. Зря я на него галочки собирал. Уже и забыл, за что, все забыл.
Я лежал. Машина стояла. Вокруг нас разливалась тишина. Туман наступал. Падал сверху клубами, вихрился, закручивался спиральками.
Машина чуть потрескивала, остывая. Внутри народ двигался, заставляя поскрипывать рессоры. За туманом особенно видно не было, что у них там происходит. Да и окна грязные. Может, дрались. Может, Сумерник Мару водой поливал. А может, бил чем.
Я отвернулся.
Ведьма сидела, смотрела на туман. И сама была как туман. Нечеткая.
– Пойдем, – сказала мягко.
Я почему-то представил, как прошло время. Много времени. Неделя. Нет, месяц. А лучше полгода. Прошло полгода, зима уже. На дороге все так и стоит «Нива». Снег. И ни одного следа вокруг.
Скрипело. Но это уже была не машина. И не рессоры. В салоне перестали прыгать. Утомились, наверное. Или приникли к окнам, смотрят, что будет.
– Скоро все закончится.
Она тянула руку. Тонкая у нее была рука, с аккуратными овальными ноготками. Такая, ничего себе. Наверное, теплая и мягкая, приятно касаться. Славный человек эта ведьма. Одета прилично. Чего мы от нее бегаем?
Скрипит. Опять они в машине прыгать стали.
Чив-чивик.
Музыкально скрипит. Может, они договорились? Чтобы синхронно скрипеть?
Я сел, оглянулся на машину. Ничего не понять, все заволок туман.
Посмотрел в другую сторону. Ведьма стояла. Юбка в полоску. Руку протягивает.
Чив-чивик.
Встал. Еще не хватало, чтобы меня женщины поднимали.
Чив-чивик, чивик-квик-квик.
Не машина. Чего ей петь, как птице?
– Торопись, – вплелось в мозги. – Я долго ждала.
– Сейчас, – пробормотал и стал отряхиваться. Вон она какая чистенькая, а я на земле валялся, костер жег, чего-то все время поливал.
Квик-квик. Чиви?
В кустах. Птичка. За туманом видно не было, но я легко мог представить, как она прыгает по веточкам, вздергивает крылышками, нервно перепархивает.
Чив-чивик.
Желто-зеленая.
– Ну же?
Я вновь увидел руку. Белая. Полупрозрачные пальцы. Именно эта рука захлопнула дверь дома. Желто-зеленая птичка упала.
Резко отвернулся.
– Чивик? – спросила птичка и склонила голову.
Куст. Хороший такой куст. Надежный. Я обошел его несколько раз. Ведьма за мной не бежала. Отстала. Может, надоел? Я бы на ее месте поискал уже кого посговорчивей. Тем более у нее время поджимает.
Чив-чивик.
Такая же как раньше – желто-зеленая, тоненькие ножки, маленький клювик, глазки-горошинки. Перепрыгивает. Та, что я похоронил. Ожила. Или другая?
Ступил в куст. Ветки захрустели. Прямо у меня на глазах стали появляться цветы. Нет, не цветы, соцветия. Меленькие. И запах. С горчинкой. Неприятный. Чем больше я ломал ветки, тем сильнее становился запах.
– Зажигалку дать?
Я чуть не заорал от неожиданности, совсем забыл, что здесь еще кто-то может быть.
Может.
Сумерник. Стоит на порожке машины, протягивает зажигалку.
– Не, не возьмет. – Я опять полез в кусты. Покосился на птичку. Она прыгала по веткам, не улетала.
Я уже почти проломился сквозь куст, когда шарахнула дверь и с криком «А-а-а-а-а-а!» на меня обрушилась вода.
– Совсем, что ли? Хватит! – закричал двоюродный.
Удачно попало в глаза. Я разом ослеп и оглох. Оступился, потерял равновесие и рухнул в кусты. Десяток веток впились мне в спину, я взвыл, перекатываясь на бок.
Больно, больно! Адски больно! Холодная вода противно заливалась за воротник куртки, жгла поясницу. Убью эту упырицу!
– Чив-чивик? – спросила меня птичка с нижней ветки и порхнула прочь.
«Куда?» – мысленно взмолился я, пытаясь отследить взглядом ее полет. Но она мгновенно растворилась в воздухе, оставив меня перед дорогой. Улетела. Что хотела сказать? Я подпрыгнул, кувыркнулся, окончательно выбираясь из куста на свободу.
Дорога. Прихлопнул ладонью, проверяя. Самая настоящая дорога. Грунтовая, накатанная. А за мной поломанный куст с вонючими бело-розовыми цветками. Наша машина стоит в стороне, в поле, подавив стадо ромашек. За кустом Мара обнимается с канистрой. Сумерник неспешно бродит рядом.
– Поехали? – киваю я на дорогу.
– Легко!
Сумерник долил в бак бензина, проехал через порушенный куст, с наслаждением похрустел ветками.
Я устроился на своем месте. Из нового – мокро и сзади перестали орать, что я во всем виноват.
– Теперь домой, да? – повис у меня над плечом Чернов.
– Тихо ты! – прикрикнул Сумерник. – И чтобы ни звука!
Видимо, они успели немного поговорить, пока я разбирался с растительностью. И разговор был серьезным. Потому что двоюродный сразу заткнулся, отпрыгнул в свой угол, засопел. Мара гремела канистрой, устраивая ее в ногах. Конечно, она была уверена, что всех спасла. Не стал ее разочаровывать.
«Тирли-пам!» – заверещал сотовый.
Мы заорали. Разом. Все. Чернов еще и в мое кресло опять врезался, лось рогатый.
Машина остановилась. Мы смотрели на Сумерника. Это у него телефон надрывался.
«Тирли-пам», – радостно оглашал он окрестности.
– Чего вы орете? – спокойно спросил Сумерник и полез в карман. – Сотовых телефонов никогда не видели?
Таких – никогда. Это была какая-то допотопная «Нокия» с выломанными нижними клавишами. Сумерник прищурился, глядя в крошечный экран.
– Не бери, – посоветовал я.
– Чего? Связь появилась. Может, это по работе?
Как в одно слово объяснить человеку, что это не по работе, что связь заработала только потому, что кому-то надо до нас дозвониться.
Пискнуло – Сумерник нажал на кнопку ответа.
– Алло.
Я отвернулся к окну. Голос полез в уши. Противно, настойчиво.
– Диииииимааааа… нуууууу кууууудаааа тыыыииии?
– Алло! – звал собеседника Сумерник. – Алло!
– Чччччеееэээгооо тыыыиии бооооишшшшшшшшьсяяяяааа? Тооооолькооооо коооооссссссснись рррррууууукиииы…
И тут же появилась протянутая рука. Сквозь стекло.
Когда я был маленький, мама меня хватала и тащила. Говорила: «Идем! Нам пора!» – и хвать за руку. Ты ее можешь хоть под попу прятать, хоть из рукава пальто выдергивать, все равно вцепится и потащит. Разные весовые категории, ничего нельзя было сделать. Но теперь-то время другое.
Сунул руки под попу – пусть поковыряется, а я пока время выиграю. И про весовые категории сейчас можно было поспорить.
– Алло! Да что же это?
– Даааааайййй!
Не ковырялась. Рука безвольно свисала сквозь стекло. Я не выдержал и толкнул дверь. Если сейчас резко открыть, собьешь ее с ног. Пускай в грязи побарахтается.
– Ты куда? – наклонился ко мне Сумерник, не пуская наружу.
А я и не собирался. Тупо смотрел, как ходящая туда-сюда дверь пропускала сквозь себя полупрозрачную ведьму. И ничего не менялось.
Ведьма запрокинула голову и захохотала. Жутко. Хохот рухнул сверху. Хрустнуло железо. По стеклам пошли трещины. Ахнули рессоры.
Новый хохот. Глаза у ведьмы загорелись черным, волосы взлетели, словно их поднял дикий ветер. Рот распахнут, и оттуда вылетает хохот.
Застучало.
Мы и так все сидели пригнувшись, а тут я вообще сполз под торпеду. А сверху все что-то падало и падало. На стекле стали появляться кровавые следы. Мне на колени упало. В панике захлопнул дверь, но опоздал – несколько успело нападать, а что-то я и придавил.
Трупики птичек. Желто-зеленые, с вывернутыми шейками. Они завалили машину, застывшие глаза с укором смотрели на нас.
Я не понял, кто это сделал, – тронул ручку дворников.
С противным скрипом дворники сдвинулись с места, потащили птичек по стеклу. Я зажмурился. Мару на заднем сиденье вывернуло.
Машина прыгнула вперед. Нас всех в салоне взболтало. Я так точно долетел до потолка, потому что в голове зазвенело от удара. В глазах померкло.
Я увидел комнату. Темную. Пахнет гнилью и старым трухлявым деревом. Этот запах встречаешь, когда попадаешь в древний музей в деревянном доме. Влажность и гнилье. Мерзко. После такого хочется залезть в душ и выпить газировки. Пол под ногами трещит, того гляди, провалишься. Скользко. В углу кровать… ладно, назовем это кроватью, тряпье какое-то навалено. В тряпье выделяется белое лицо. Прям как новая тетрадка по алгебре – белейшее. Нос острый, как будто птичий – один хрящик остался, загнут к губе. Щеки совсем ввалились, и от этого кожа натянулась до гладкости. Глаза черные. Смотрят. Мне показалось, что уже встречал этот взгляд.
– Я тоже не сама, – заговорил усталый голос. – Хотела отомстить. Влюблена была. Давно. Обещал жениться. А потом уехал и забыл. Совсем забыл. Я напомнила. Пришла сюда, попросила силы. От ведьмы взяла, та умирала. Отомстила… Он узнал, что это я. Конечно, узнал. Прощения просил. Поздно! А я – вот – живу. Месть – это хорошо. Можно наказать любого обидчика. Помочь хорошему человеку. Сила – это замечательно. Ты сможешь сделать все, что захочешь. Подумай!