Глава перваяЧерное пианино
Это было самое обыкновенное черное пианино. Насколько они вообще могут быть обыкновенными в современной квартире. Вчера не было, а сегодня утром – пожалуйста, стоит. Возможно, в этом была другая последовательность с «было – не было – было». Возможно, оно тут стоит давно. Год. Или два. Просто Майя не замечала. В их квартирном бардаке многое пропускается. Как-то учебник по физике искала – так и не нашла. Пришлось деньги платить. Тапочки все время пропадают, ручки. Но как можно не заметить такого монстра?
Пианино. Черное. Местами потертое. Блестит лаком. Да, да, пианино таким и бывает. Но откуда оно здесь взялось?
На черной поверхности выделялся белый лист бумаги, придавленный камнем. Семейная коллекция крымских находок.
«НЕ ТРОГАТЬ!»
Хорошая у нее мама. Добрая. Но с фантазиями. Неужели она не знает, что если написать слово «не трогать», то первое желание будет как раз обратное? От приказа «сидеть тихо» хочется хихикать или чихать.
Майя подняла крышку. Нормально, не заколочено. Открылись клавиши. Белая, белая, черная, белая, черная…
Угадайте сразу, что просит душа, когда видишь такое богатство?
Майя опустила указательный палец на белую клавишу. Вышел звук. Какой-то. На черную. Звук был похуже. В смысле приподнялся, но не целиком. Вот белая рядом – норм, звук скакнул как надо. А черная… Следующая тоже не порадовала. Как у них тут все запутано.
– Издеваешься?
Папа оказался рядом так неожиданно, что Майя вздрогнула. Лохмат, глаза красные. Ворот футболки вытянут.
– Это откуда? – спросила Майя.
На весь инструмент размаха рук не хватило. Пускай хотя бы эту часть объяснит, а уж с ножками и педалями она сама как-нибудь…
Папа зевнул, почесал в затылке, потер пузо и еще раз зевнул. Ответил нехотя:
– Вчера принесли.
Собрался снова зевнуть. Передумал. На выдохе добавил:
– Мама.
То, что мама, – это понятно, она мастер на такие штуки. Идет за хлебом, а возвращается с пианино подмышкой.
– Не шуми, – попросил папа, – рано еще. Соседи. Я спать хочу. Мне не скоро.
И он все-таки зевнул, но так, что в челюсти что-то хрустнуло.
В школу не рано, а играть рано – вот он, взрослый мир, полный противоречий и контрастов. А сам небось до утра видосики смотрел.
Папа наградил самым тяжелым взглядом, какой только возможен, и отправился к себе за шкаф досыпать. А Майя побрела в ванную, где, как приличная девочка, должна была умыться, почистить зубы, причесаться. Пока шла, забыла про зубы, миновала дверь и сразу оказалась в кухне. Все мысли были вокруг монстра.
Вообще-то, Майя всегда хотела собаку. Конечно, хорошо, если бы эта собака оказалась черной и очень большой. И пусть бы она занимала всю прихожую, когда ложится, – об нее было бы приятно спотыкаться и немножко лежать сверху, двигать, открывая дверь, ворчать и ронять чашки с горячим чаем. Но появилась не собака, а пианино, которое никто не хотел. И лежать на котором нельзя.
На столе под пленкой ждали бутерброды. Мама…
«РАЗОГРЕЙ»
Да, в горячем виде они гораздо вкуснее, чем в не. Но и тут приказа можно было не слушаться. Если написано «РАЗОГРЕЙ», то ешь всегда холодное. «Надень шапку» – непременно выходишь без нее. Или потеряешь по дороге. «Сверху рейтузы» – точно не сделаешь, можно лишь вторые колготы натянуть, но так, чтобы другие не заметили, что их две пары.
Майя взяла бутерброд и снова вышла в коридор.
Квартира у них замечательная. Лучше не придумаешь. Крошечная прихожая, коридор направо к кухне, прямо сразу большая проходная комната, через нее – маленькая. Большую перегородили шкафом. За ним родительская кровать и папин стол с железками. Приличный получался проход между стенкой и шкафом к комнате Майи. Что теперь? Теперь и его нет. Вместо прохода – пианино, мимо которого пробраться можно только боком. А стул, чтобы играть, куда ставить?
Постояла около инструмента. Как же его внесли? Входная дверь из-за вещей на вешалке открывается плохо, коридор к кухне перегораживают стопки книг и зимние колеса для машины. И эти самые колеса немного выпирают в прихожую.
Интересненько… Утро откровений. После такого днем точно надо ждать инопланетян. Или контрольной по английскому.
Ударила по клавише. Звук. Какой? Какой-то.
Откусила бутерброд, склонила голову. В черной лакированной поверхности кто-то отразился. Должна была быть она в пижаме с гномиками. Но чернота выдавала только черное. Черный силуэт, что-то тощее и волосатое.
Майя подавилась крошками. Когда бутерброд горячий, крошек нет. Надо было погреть.
Снова нажала на клавишу. Поплыл звук.
– Семь! – крикнул папа из-за шкафа. – Сейчас соседи заявятся.
– Причем снизу!
Майя откашлялась. Старая шутка про первый этаж. Сегодня что-то не работает.
Вспомнилась древняя страшилка. Пошла мама в булочную за хлебом, вернулась с пианино и сказала дочке: «Не играй на черном пианино». Дочка, конечно, не послушалась. Села играть – и день за днем у нее отваливались сначала руки, потом ноги, потом уши. А потом пришел полицейский и арестовал чертика, сидевшего в инструменте. Майя заглянула под верхнюю крышку – никто там не сидел. И какой во всем этом смысл? Угробить дочку? Иначе зачем мама это пианино приносила? Вряд ли она хотела мышцы размять… Или все-таки у нее проснулась тяга к тяжелому? Это же не признак нервного срыва?
– А вы разводиться не собираетесь? – крикнула Майя.
За шкафом завозились.
– Шла бы ты в школу, – отозвался папа.
А Майя и идет. К зубам прилип листик салата. Намертво. Она потыкала в зуб языком, чувствуя неприятную шероховатость. Листик не сдвигался. Надо прополоскать. Сходила на кухню за чаем. Вернулась.
– А я у вас точно родная? – спросила Майя. Версию с попыткой избавиться от неродной надо было отработать.
Папа промолчал.
Оставался небольшой шанс, что от переутомления у нее по утрам начались галлюцинации. Зажмурилась. Глубоко вдохнула, выдохнула на счет пять. Открыла глаза.
Новый жилец все так и стоял у стены.
Ладно, с ним потом разберется.
Скинула пижаму, натянула школьную форму, подхватила рюкзак, прополоскала рот чаем.
– Не делай так! Зубы испортишь! – проявил себя папа.
Он же вроде спать собирался! Бессонница накрыла? А если и правда разводятся? Это же сейчас сплошь и рядом!
Сегодня, завтра… Мама дежурит два через два. Завтра появится. Надо будет днем позвонить. Все-таки пианино – это перебор. Майя просила боксерскую грушу. Она и места не занимает. И пользы от нее больше. Всей семьей бы сбрасывали накопившийся негатив. С собакой было бы еще лучше. Но и груша бы подошла. Но точно не пианино.
Пробегая мимо, не удержалась, ударила по клавишам всей пятерней. Думала, получится патетично и красиво. Как у настоящих пианистов. Они еще так замирают, выпрямляются, глаза закатывают…
Вышло просто громко. Хлопнула крышкой. Папа застонал. И правильно, надумали разводиться, пусть страдают.
– Я ушла!
Впереди было полчаса дороги, и все эти полчаса Майя злилась. Вот зачем маме понадобилась эта дурацкая покупка? Хотели ведь этажерку поставить для всякого барахла на это место. Нет, на пианино тоже можно складывать всякое-разное, но оно еще тот слон. А им самим морковки не хватает, то есть жизненного пространства.
Пока дотопала, накрутила себя так, что готова уже была взглядом взорвать школу. Все ее пять этажей. Но нет, жестокой она не была, всех детей перед этим можно вывести. А учителей оставить. Охранников тоже. И рубануть. По полной.
Чтобы показать свою гуманность, Майя улыбнулась первой же малышне, что встретилась в коридоре. Малышня испуганно посмотрела на нее и рванула прочь.
Невоспитанная началка пошла. Никакого уважения к старшим. Майя повесила куртку и отправилась на алгебру. С девчонками обнялась, пацанов проигнорировала. А они почему-то решили проявить к ней интерес. Сначала Чернов с Вешкиным шебуршались, шебуршались на своей первой парте и вдруг стали на Майю смотреть. Так, дожили! Не в музее. Майя им деланно улыбнулась. Пускай пугаются.
Испугались. Отвернулись, опять стали шебуршаться. Цирк какой-то. Вычеркиваем. Не до них. Сейчас алгебра. А алгебра – это как штурм Эвереста, идут многие, доходят единицы, трупы оставляют на склонах, их не убирают – ни у кого на это нет сил. Еще и математик – зверь. От его вида Майя впадала в ступор. Максимум, что могла вспомнить, что семью восемь пятьдесят шесть. А многие и на это были не способны.
Так она и просидела, не шевелясь, весь урок. Как только прозвенел звонок, около ее парты нарисовались двое с первой парты.
– Улыбнись, – бесцеремонно потребовал Чернов.
– А поцеловать тебя не надо? – огрызнулась Майя.
Чернов толкнул Вешкина. Вешкин толкнул Чернова. Точно – цирк.
– У тебя зубы зеленые, – сказал Вешкин.
Первое апреля, что ли? Рановато. Осень на дворе.
Майя перевела на него глаза. Он смотрел на ее губы.
Машинально провела пальцем по зубам. Посмотрела. Чисто.
– Ага, зеленые, – поддакнул Чернов. – Это проклятье.
Майя рванула из класса. В коридоре пометалась, соображая, где на этаже туалет. Добежала. Растолкала около раковины девчонок. Они возмущались. Не слышала. Потому что во все глаза смотрела на себя в зеркало.
Здесь, конечно, со светом было не очень. Но даже в такой полутьме видно – зубы и правда зеленые.
Что там сказал папа? Не гоняй чай во рту. Зубы испортишь. И давно черный чай в зеленый окрашивает?
Все еще пребывая в глубокой задумчивости о связи заварки и цвета зубов, Майя пришла на следующий урок. Чернов с Вешкиным сразу же уставились на нее. Она показала кулак. Потянуло улыбнуться. Сдержалась. Вытащила телефон. Набила «Человек с зелеными зубами». Посыпались ссылки на разную страхоту и детский сад. Изучала недолго. Русиш отобрал телефон и прочитал лекцию о защите глаз и мозга от вредного излучения. Хотелось спросить, как насчет защиты зубов от гранита науки. А еще от зеленого налета. Не стала нагнетать. У русиша чувство юмора убойное, можно не успеть увернуться.