Вспомнила зеленый листик салата на бутерброде. Точно! Это просто налет. Черт знает на чем сейчас зелень выращивают. Накидали гербицидов с пестицидами, а люди страдают, зеленеют потихоньку. К вечеру пройдет.
Чуть не убежала в туалет посреди урока, чтобы проверить, не стали ли зубы еще зеленее. Дернулась подняться.
– Ты куда? – спросил русиш. Сам солидный и одышливый, толстые линзы очков.
Чернов с Вешкиным понимающе скривились. Промолчали. Вообще-то, это были главные клоуны класса. На сегодня что-то переформатировались в молчунов с выразительными взглядами. Есть ресторан «В темноте», а это ресторан «В тишине».
Майя села на место. Вот ни за что теперь не пойдет танцевать с зеленозубым мужчиной. Будь он хоть сам Камбербэтч. Примета плохая. Умрет. Так в страшилках рассказывалось. Еще была плохая примета – встретить человека с зелеными зубами в школе. После встречи у тебя вдруг просыпается неудержимая жажда знаний. Резко хочется учиться, а главное – получать пятерки. Это она что же? Столько счастья другим нанесет? Может, походить по коридорам, поулыбаться старшеклассникам, отчетность за ЕГЭ за год сразу вырастет.
На перемене Майя долгие минуты терла зубы салфеткой, пальцем, кончиком подола рубашки. Зубы скрипели. В желудке поселилась неприятная тошнота. Зелень не сходила. Старшеклассники на Майю не смотрели. В телефоны пялились. Она им была не интересна. Отчетность за ЕГЭ тоже.
На уроке биологии Чернов с Вешкиным снова уставились на нее. Теперь-то что не так? Уже выяснили, что зубы зеленые! Сколько можно одному и тому же удивляться? Майя зло посмотрела на них в ответ. Желудок напомнил, что ему вообще все это не нравится. Неприятный комок подкатил к горлу.
– Майя, – заметила биологичка – высокая, худая, добрая. – Ты какая-то зеленая сегодня.
Чернов булькнул, Вешкин его толкнул. Затихли.
– Мне нехорошо, – согласила Майя.
Тошнило уже по-настоящему. Внутри все неприятно сжималось. От этого она стискивала зубы, тут же вспоминала, что с зубами не все гладко, – и головокружение начиналось по новой.
– И глаза красные, – добавила еще биологичка. В очках, а внимательная. – Собирайся домой. И предупреди родителей. Завтра тогда заявление принести не забудь.
Молчал весь класс, но Чернов с Вешкиным делали это особенно выразительно. Когда у Майи появится способность уничтожать силой мысли, они первые пойдут в расход.
Всю дорогу домой Майя думала, что придет, возьмет зубную щетку и как начнет чистить. Пока все зубы не сотрет, не успокоится.
Но первым делом в квартире Майя подошла к пианино. На крышке снова лежала бумажка «НЕ ТРОГАТЬ». Смахнула. Под запиской оказался папин свитер и пара рубашек. Нижняя тянула долгий рукав к полу. А папа молодец, разу нашел инструменту правильное применение. Майя аккуратно скомкала папины вещи и забросила на родительскую кровать. Открыла клавиши. Придвинула табурет, устроилась и опустила обе руки на черные и белые костяшки. Со стороны смотреть на игру музыкантов – красиво и легко. Сидят такие сосредоточенные, пальцы по клавишам бегают. Получается музыка. Красиво. Майя ничего не понимала, но ей нравилось. Тоже будет музыкантом.
Сыграла. Не понравилось. Чего-то не хватало. Громкость была, скорость – тоже, но не Шопен. Посмотрела на свое отражение в черной лаковой стенке. Сначала заметила, что поверхность поцарапана, и только потом разглядела его. Тощий. Ручки-ножки, костлявые локти. Тело – палочка. Маленькая голова. Неприятные желтые глазки. Лохматый. Показалось или успела разглядеть рожки?
Крутанулась. Если кто-то отражается вместе с Майей, значит, стоит за спиной. Но за спиной у нее была оборотная сторона шкафа. На нем календарь. Октябрь.
Уставилась на стенку пианино. Теперь там не было никаких отражений – ни черта, ни ее. Все было мутное, неправильное. И с чего она решила, что глаза желтые? Как в черном лаке может отразиться желтое? Привиделось. Она даже знает, почему вывалился именно такой цвет.
Майя резко отодвинула табурет, встала и отправилась в ванную. Зубы были зеленые.
Бред какой-то… Мама принесла черное пианино и велела не играть на нем. Зачем тогда приносила, если не играть? Самое время спросить об этом маму.
– Алло! Мама! – кричала в трубку Майя, словно пыталась без телефона докричаться до далекой больницы. – Это что?
– Дочь! Ну извини! – с ходу начала мама. – Его просто так отдавали. Я не могла не взять. Ты его не трогай! Его настроить надо.
– Выброси его! – потребовала Майя, чувствуя, как проваливается в пропасть.
Не трогать только потому, что не настроено? И все? Это не был запрет-запрет? Если сыграешь, то ручки-ножки с ушами не отвалятся? По плечам побежали мурашки. А она-то успела напридумывать страсти… Еще Чернов этот со своим проклятьем.
– Не туда, не туда! – крикнула вдруг в трубку мама. – Целую! Завтра поговорим!
Завтра? А она доживет?
Майя вернулась к инструменту, нажала на одну клавишу, на другую. Прошлась всеми пальцами. Подушечкам было приятно касаться холодной гладкой поверхности.
Белой как кость. Ознобно передернуло.
Оставшийся день они с пианино провели в разных пространствах. Майя только разочек сбегала в туалет. Мимо инструмента пронеслась, зажмурившись. Ужин папа принес ей в комнату. Долго ворчал о подростковом кризисе и гормонах. Особенно его расстраивали гормоны. Они шалили.
Утром у Майи пропал глаз.
Это стало понятно не сразу. Спросонок на мир вообще смотреть не хочется. Поэтому что там видел один глаз, что другой – не разберешь. Но в какой-то момент все-таки заметила – левый смотрит, правый – нет. На цыпочках прошмыгнула в ванную. Свет. Зеркало. Если бы она сейчас не отразилась, было бы не так удивительно, как то, что она увидела. Правый глаз словно выцвел. Стал блеклым, страшным.
Майя открыла рот, чтобы заорать. Из горла выдавился писк. Добежала до пианино. Ну, конечно, это было оно! А как иначе? Девочке запрещали играть, она наперекор села, сбацала что-то. В наказание ей сначала руки отняли, потом ноги. А тут – глаз.
Сжала кулаки и со всей силой опустила их на крышку клавиш.
Пианино дрогнуло, загудело всеми струнами.
– Ты издеваешься! – взвыл из-за шкафа отец.
– Это оно издевается! – крикнула Майя. – Оно!
Майя ввалилась к себе в комнату, заметалась. Уронила стопку учебников, зафутболила рюкзак под окно, опрокинула стул.
Надо все рассказать папе. Он взрослый. Он поможет.
Папа стоял на пороге. Лохматый, вытянутый ворот футболки.
– Зачем столько шума? – зевнул он. – Что у тебя?
Опять зевнул. Глаза прикрыты.
Майя шагнула ближе. Он увидит и все поймет. Испугается, пожалеет. И сразу сделает правильно. У нее вообще очень правильный папа. Умница. Всегда все исправляет, останавливает кровь, заклеивает ссадины, отмывает насмерть пригоревшее. Один раз даже юбку ей зашил, мама не заметила.
– Папа, ты веришь в проклятья? – шепотом спросила Майя и тряхнула головой. Волосы упали на лицо.
– Так, – папа почесал живот. – Это все?
– Нас прокляли. Я скоро умру.
Папа еще раз зевнул, посмотрел в сторону покинутой кровати и обхватил себя за плечи.
– Так-то мы все умрем, – философски изрек он. – И с точки зрения галактик, это будет весьма скоро. Надо тебе успокоительные попить. Гормоны.
– Ты не понимаешь! – Майя отшатнулась вглубь комнаты.
Это же было так просто – сказать, показать. Но почему-то ни слов не было, ни замечать папа не спешил.
– Не понимаю.
Папа прошел через комнату и сел на ее кровать, откинув одеяло. Дернул Майю за руку, заставляя сесть рядом. Притянул к себе за плечи.
– У нас мама за понимание отвечает. А что произошло?
Она отстранилась, посмотрела на папу. Сейчас он все увидит, испугается, начнет помогать. Не надо будет объяснять, подбирать слова, спотыкаться и качать головой.
– Ну? – спросил папа.
Он ничего не замечал. Он даже не вглядывался в нее, рассеянно осматриваясь по углам. В комнате было сумрачно – первый этаж, шторы всегда закрыты, – еще и Майя села против света.
– Ничего, – прошептала она, теряя всякое желание, чтобы ее поняли и услышали. Сам не понял – и не надо. Она без него разберется. Объяснять тут еще особо непонятливым по сто раз.
– Если тебя кто обидел, мне скажи, – папа взял Майю за руку. – Я ему шею намылю.
Майя снова высвободилась, отвернулась, чтобы папа на нее больше не смотрел.
Мама! Ну, конечно, мама! Сегодня придет и объяснит с этим пианино! С мамой понятно и просто. Мама все-все заметит, поправит, пожалеет. Странности закончатся. Надо только дождаться. Мама ее услышит без слов.
– Ты, давай, позавтракай, – зевнул папа. – А я досплю немного. И не стучи ты по этому пианино. Ему больно. Может сдачу дать.
– Сдачу? – удивилась Майя.
– Пошутил, – сказал папа. – Все будет хорошо. Скоро мама придет.
И отправился к себе в закуток.
Скоро! Да этого скоро еще ждать и ждать! А зубы зеленые сейчас, и мутный глаз тоже не отложишь на потом.
Майя покрутила в руках телефон. Надо было что-то сделать. Вызвать полицию и сказать, что на нее напало пианино. Пускай, как в страшилке, приходят и обнаруживают под крышкой черта. Нет, так не пойдет. Сказать в школе, что больна, записаться в поликлинику и… А к какому врачу идти? В травму? С жалобой – покусало пианино?
Вышла из своей комнаты, уперлась взглядом в лакированную черную поверхность. Отражения там не было. И зачем она вообще касалась этого инструмента? Стоял бы себе и стоял. Написано же было «НЕ ТРОГАТЬ».
Самым правильным было бы совсем не идти в школу. Но тогда она останется один на один с проклятым пианино. Папе скоро на работу, мамы еще нет. Ни за что!
И она пошла. Отыскала в шкафу пиратскую повязку, закрепила ее на голове как смогла. Пусть уж задают вопросы о повязке, чем про глаз. Про повязку придумает что-нибудь, про глаз – вряд ли. Ей надо было всего лишь продержаться до вечера.
В классе, конечно, сразу все на нее уставились. Когда шуршание по сторонам стало невозможным, Майя встала, показала на черный треугольник с черепом и костями и громко произнесла: