– Воспаление у меня. Через два дня пройдет.
Учителям этого хватило. Одноклассникам нет.
Чернов первым нарисовался около ее парты.
– А на самом деле чего? – спросил нагло.
Был он светлый, с прилизанными жиденькими волосами. В противовес фамилии. За его спиной маячил Вешкин. Тоже никакой не черный, а рыжий. Нет, не кудрявый. Что за приверженность к штампам? Обыкновенный. Никакой.
– А на самом деле, – Майя выбралась из-за парты, – я всю ночь ловила бандитов. Пуля прошла навылет. К вечеру заживет.
Чернов завис. Для начала непонятно, чего они до нее докопались? Сидели на своей первой парте – и сидели бы дальше. Она – с третьей – их никогда не трогала. Мимо только проходила.
– А серьезно? – спросил Чернов. – У тебя что-то появилось?
Следователь выискался!
– А серьезно, – Майя набрала в грудь побольше воздуха, по ходу придумывая что-нибудь позаковыристей, – выгуливала чайник, упала с моста.
Достал со своими вопросами и оглядываниями. Влюбился? Вот пускай теперь и катится к чертям. В пианино.
Растолкала парней и пошла из класса. В коридоре ее окружили девчонки. Вот уж кому ничего объяснять было не надо. Они сами за нее все придумали. Отчего воспаление? Веткой по глазу хлестнуло! У врача была? Что прописали? Вот эту хорошую мазь? У меня тоже такое было, чуть в больницу не положили. Тебя не собирались класть? Как хорошо! Значит, через пару дней все пройдет. У меня прошло. Даже не вспоминаю.
Мысль о паре дней расстроила. Показала девчонкам, что звонит телефон, хотя на самом деле сама набрала. Отошла в сторону.
– Мама! – прошептала Майя в трубку. – Ты когда?
– Майская, ты что постоянно звонишь? Случилось чего? Вечером приду.
– А быстрее?
Прямо сейчас! Сию секунду! Вот здесь в школьном коридоре должна была появиться мама и развести беду руками! Когда мама рядом, никакие трагедии не случаются.
– И быстрее – вечером, – спокойно ответила мама. – Что случилось?
Упала с моста? Ловила бандитов? Выгуливала чайник? Хлестнула ветка? Папа не дает играть на пианино?
– Соскучилась, – выдохнула Майя. – Очень.
– Ты там ешь? Папа тебя кормит? – Кажется, у мамы было время поговорить. И волновалась она не о том, что волновало дочь. Таланты родителей – не попадать. А еще делать бутерброды, которые никому не нужны.
– Да, у нас все супер, – еле слышно отозвалась Майя. – Пианино только.
– Ой, я тебе все объясню, – хихикнула мама. – Очень смешная история! Будем учиться играть.
– Что?
Она представила, как день за днем от нее отваливаются части тела – сначала пальцы, потом уши. А у мамы? У мамы ничего не отваливается. Потому что это мама, она вечная. Но они все равно настойчиво каждое утро садятся за инструмент и продолжают играть. Собачий вальс. Или Баха. При чем тут Бах?
– Сосед с третьего, – весело говорила мама в трубке. – Мы же его всегда слышим. Он научит. – И затараторила. – Я побежала. У тебя какой урок?
– Физика, – машинально ответила Майя.
Сила действия равна силе противодействия. Третий закон Ньютона. А еще есть закон Архимеда, что на тело, погруженное в жидкость… ну и так далее. После этого закона всегда хочется принять ванну.
Вроде бы она всем всё объяснила, но до некоторых доходит не сразу.
– Нет, ну чего, правда, что ли, ветка?
На физике Майя сидит вместе с Ладой. Невысокая, вся какая-то кривая. С маленьким ртом, коротенькими пальчиками. Считала, что руки у нее красивые, поэтому носила старческие большие перстни. Наверное, у прабабушки брала. И ногти красила. А ведь в школе за это ругают. Но Лада прячет свои коротенькие ручки в рукава свитера. Показывает, только когда можно.
– От яркого света больно, – кивнула Майя.
Надоело это безостановочное представление. Вот бы так взять всех с их вопросами, смотать в один комок – и забросить в другую галактику. И пианино туда же.
– Бедная, – склонилась Лада и положила свою ладонь на ее руку.
Фу, гадость какая. Ладонь была влажная и жаркая.
Майя высвободилась и стала смотреть на доску. Это спасает. Ты как будто учишься, и тебя как будто отвлекать не надо. Но если смотришь вперед, то как будто смотришь на первую парту. А там клоуны. Чернов обернулся. Надо спросить у мамы, а не Чернов ли продал им пианино. Чего он все время на нее смотрит? Косоглазие заработает!
Уронила лицо в ладони, застонала. Косоглазие! Она тут вообще без глаза и, что заработает завтра, непонятно.
– Лазарева? Что за стоны? – оторвалась от доски физичка.
– У нее глаз болит! – встряла Лада.
Вот кто ее просил?
– У меня все в порядке, – посмотрела на учительницу Майя. – Задумалась о судьбах мира.
Вешкин хохотнул. Так, достаточно!
– А вообще – болит, – Майя показала на повязку. – Можно я пойду?
Сила действия равна силе противодействия.
Прогуливать физику – это не очень. Но потом физра и литература. Норм. Книгу дома почитает.
Но дома было пианино. Черное. Оно стояло с таким видом, словно всегда здесь было. А это не так. До него тут был табурет с наваленными на него вещами. Коробки еще были. Не пианино тут главное.
Майя открыла крышку. Клавиши. Белые и черные. Она посмотрела в инете. Белые – всем известные ноты – до, ре и дальше. А черные – это половинки, бимоли и диезы.
Сама не заметила, как палец надавил на клавишу. Раздался долгий гулкий звук.
Посмотрела на черную поверхность передней стенки и встретилась с желтыми глазами сидевшего там.
– Не нравится? – одними губами спросила Майя.
Лохматый покачал головой.
– А что тебе нравится?
Черный вдруг скользнул по лаку и воплотился на верхней крышке. Тощий. Волосатый. С круглым маленьким личиком.
Майя шарахнулась. Врезалась спиной в шкаф. Хорошо приложилась. Шкаф дрогнул. Со стороны родителей раздалось шуршание – что-то со шкафа упало на кровать.
– Страшный? – развел руками лохматый.
Майя зажмурилась. Открыла глаз. Клоун какой-то. Таракан. Из одного цирка с Черновым и Вешкиным.
Ярость всколыхнулась внезапно. Окатила голову кипятком, упала в руки. Она нащупала на плече рюкзак. Сдернула, крутанула на ремне, метясь в лохматого.
Это же из-за него! Это он!
– Убирайся! Вон!
Острые углы врезались в дерево. Инструмент вздрогнул и недовольно загудел.
– Иди, откуда пришел! Прочь!
Лохматый откинулся на стенку и стек за пианино.
Майя остановила руку.
Звук умер не сразу. Еще немного погудел, недовольно гуляя внутри черных стенок.
– Зачем ты тут взялся? – Майя вглядывалась в лаковую поверхность. Всего на мгновение поверила, что все закончилось. Но это, конечно, было не так.
Словно ветерок прошелся по инструменту, легко касаясь струн. Чернота перебралась с одного края на другой.
Он и не собирался исчезать. Рюкзаком такого не напугаешь. Голосом тем более.
– Кто ты?
Во рту пересохло. Это было непривычно. Неприятно.
Майя побежала в свою комнату. Бросила рюкзак. Заметила, что все еще в уличных ботинках, что не сняла куртку. Вернулась в прихожую. Мимо инструмента прошла, не дыша. Разулась. Повесила куртку. Свернула в кухню. Глазом зацепилась за чашку на столе. Утренний чай. Выпила. Заглянула в комнату.
Он снова сидел на пианино.
– Почему к нам?
Лохматый развел руками.
– Случайность.
– Неправда! Тебя кто-то подослал?
Вспомнился Чернов. Чего он так на нее последнее время смотрит? Знает?
Лохматый склонился. Он как будто собирался упасть головой вперед под шкаф. Но не сделал этого. Просто долго-долго тянулся, выдвигая свои руки и тело. Поднял с пола и резко выпрямился. Смятый листок.
«НЕ ТРОГАЙ!»
– Это мог быть кто угодно! – неприятно растягивая слова, произнес лохматый.
Точно! Листок! Но это несерьезно! Это была шутка. Если что-то покупают в дом, то все могут смотреть, играть, закидывать рубашками. Да как же не трогать, когда интересно! Когда остановиться невозможно!
– То есть – «это мог быть кто угодно»?
Неужели это мог быть папа? Или мама? Кого она спасла?
Лохматый еще раз показал листок.
– Кто первый, – лениво ответил он, – тот меня и оживил.
Неправильно маленькая головка, на выкате страшные глаза, рот – черный провал без губ, в нем острые зубы.
Это галлюцинация. Осень, психи активизируются. Гормоны опять же. Кризис подросткового возраста. Она говорит сама с собой. Зачем-то бьет инструмент рюкзаком. Неожиданно обнаружила, что все еще держит в руке кружку с остывшим чаем. Остановиться не успела. Бросила. Кружка прошла сквозь лохматого и разбилась о стену. Осколки осыпались за инструмент. Лохматый с любопытством посмотрел на нее.
– Если тебе так легче, – сказал он и стал плоским, как картинка в книжке. Прилип к обоям.
– Ты мне кажешься, – жестко произнесла Майя. – Тебя нарисовали пацаны!
Как Чернов с Вешкиным пробрались в квартиру, сразу не придумалось, но как-то они это сделали. Будет их убивать, узнает.
Лохматый протянул руки, сжал и разжал кулаки.
– Значит, утром у тебя не будет пальца, – приговорил он.
– За что?
Во рту опять пересохло. Пожалела о чашке. В нее бы воды налить. Ладно, выпьет из чайника.
Лохматый снова показал листок. Теперь он тоже был нарисован на стене.
– И все это только из-за игры? – она ткнула пальцем в повязку на своем глазу.
Лохматый почесал подбородок, посмотрел на потолок.
– В целом – да.
– Я тебя! – Майя пошла на стену. Пианино помешало подойти вплотную.
– Но есть условие! – лохматый скользнул по стене, игриво помахал рукой с поверхности двери в ее комнату.
Шаг вперед, и в ответ все тело пронзила боль. Противная, всепоглощающая. Она ни во что не врезалась. Но было очень больно.
Дышать стало тяжело. Как же она сейчас его ненавидела.
– Можешь поменяться, – подсказал лохматый.
Майя отступила. Это бред. Она разговаривает с призраками? Нет, она разговаривает с картинкой на стене… Сегодня день такой… Не очень. Как там в гороскопах? «За новые дела браться можно, но лучше не спешить». А завтра… Коснулась повязки на глазу. Завтра тоже, видимо, не стоит никуда торопиться. И послезавтра. Надо почитать прогноз на неделю, узнать, когда все обойдется. Предсказания успокаивают. «Сегодня вы больше, чем обычно, будете склонны принимать мелочи близко к сердцу и тревожиться из-за того, на что не можете повлиять».