Отбросила кроссовку и пошла за шкаф. На большой двуспальной кровати лежал человек. Наташка не сразу узнала папу Лазаревой, такой он был бледный. Словно не живой. Глаза закрыты и запали. Он спал. Очень тихо.
Наташка попятилась.
Или уже не спал.
На плечо положили руку.
Ахнула, приседая.
Никого.
Черный инструмент оказался как будто ближе к ней. Все пространство стало вдруг сужаться, короткими пульсирующими толчками.
Степанова рванула к выходу, стала неловко впихиваться в кроссовки.
– Ну что суетишься, что? Сказано – жди!
Наташка вздрогнула. Язычок замялся. Нога пролезла.
Математик вошел.
Дверь не была закрыта!
Как же он так быстро появился? Или все-таки стоял под окном?
– Ничего не случилось, – произнес он, протиснулся мимо и остановился около инструмента.
– Как ничего? А Майя? – Степанова вновь воевала со шнурками. Язычок замялся, это неправильно. Надо его разгладить. Руки дрожали, пальцы не слушались, узелок ускользал. Хотелось бросить. Хотелось запулить дурацкую кроссовку к чертям подальше. Почему все так неправильно!
– Ее поглотили. Так бывает. Демон пожирает свои жертвы. Здесь разобрался, пойдет дальше. Если бы она не упрямилась, дольше бы прожила…
– Но ее нет! – Наташка топнула ногой раз, другой. Узелок не поддавался, по правилам не получалось.
– Нет? Найдем, – усмехнулся учитель и погладил инструмент. – Они вдвоем там не поместятся. Ты же изучала биологию?
Покрасневшая от натуги Наташка тянула кроссовку через пятку. Замявшийся язычок сильно усложнил дело.
– А при чем тут биология? – очень невежливо спросила она.
– Некоторые примитивные размножаются почкованием, – не заметил грубость учитель. – Так и тут. Проклятье – штука примитивная, древняя. Она тоже почкованием. И если в этот момент находиться рядом и показать, куда можно поселиться… – Он замолчал и вдруг улыбнулся. Улыбка вышла страшной. – Я найду предмет!
Он сделал движение, как будто забирает инструмент. Степанова кинулась наперерез.
– Не забирайте! Вы что? Майя там…
– Не отдавай! – В дверях появился Чернов. За ним маячил Вешкин. – Они банда, они будут наших потом на запчасти разбирать, а сами желания загадывать и богатеть за наш счет.
– А! Еще отличники подтянулись? – посмотрел на мальчишек математик. – Да не нужен мне ваш инструмент. – Он усмехнулся и достал телефон. – Тимуровцы, верящие в добро и зло. Когда же вы повзрослеете?
Чернов смотрел на Наташку в одной кроссовке.
– Ты все проверила, ее точно больше нигде нет? – спросил он.
Степанова закивала.
Математик достал телефон, нажал кнопку, поднес к уху.
– Ну где ты там? – заорал он в микрофон и пошел к двери. Поморщился – на том конце что-то кричали. – Ты меня слушай! Замолчи и слушай!
Квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов.
– Еще ничего не закончилось, – терпеливо объяснял математик. – Мы успеваем! Да! Что? О запрете думай! Вокруг себя запрет ищи. Мы ее туда посадим.
Он прижал трубку плечом и стал копаться в карманах. Посмотрел на ребят.
– У вас ничего нет? Сигарет?
Степанова с Черновым замотали головами, и только Вешкин сказал:
– Откуда?
Математик отмахнулся и снова заговорил в трубку:
– Да любой! Абсолютно! Голова у тебя зачем на плечах? Запрет, предмет, и мы короли мира! – Стал уходить. Обернулся, отнес руку с телефоном. – Повзрослейте, дети. В конце концов это сделать придется. Нету добра и зла, хорошо и плохо. Есть только вы. Пока вы этого не понимаете, вам приходится запрещать, а то сунете пальцы в розетку. Так вот не суйте. От того, что сейчас происходит, выгода всем. Никуда не уходите, я скоро вернусь.
Щелкнула дверь. Вешкин направился следом. Степанова схватила его за руку.
– Это запрет, – напомнила она.
– Ну и что?
Вешкин уставился на приятеля. Тот отмахнулся. Ковырнул свежий прыщик на скуле. Уставился на пианино. Мучительно, словно зубную боль преодолевал, произнес:
– Добро, зло. Что за чушь?
– Подождите, подождите, – Степанова пробежала в узком проходе между шкафом и пианино. – Значит, в пианино проклятье, на нем играть нельзя. Но все играли, и поэтому…
Она посмотрела на пацанов. Чернов отвел взгляд. Наташка начала понимать. Тихо завыла, прикрывая рот ладошкой.
В подъезде хлопнула дверь. Все вздрогнули.
Вешкин рванул в прихожую, крутанул замок, убедился, что запер. Вернулся.
– Мы прокляты? – спросила Степанова.
– Ты на нем играла? – кивнул на инструмент Чернов.
Наташка замотала головой.
– Тут работа прямая – играть нельзя, сыграл – огреб.
– А вы играли? – спросила Степанова и сама же себе ответила: – А-а-а-а! Ты тогда…
Чернов скривился, выпалил:
– Я Вешкина спасал. А что я должен был делать? Лазарева хотела Миху привести!
Наташка посмотрела на свои руки и тут же спрятала за спину. Нахмурилась.
– А математик?.. – быстро просила она.
– Он знает о проклятье. Если по его указу сыграть, то он может желание загадать. Какое угодно. Хоть бессмертие.
Чернов собрался стукнуть по пианино, но остановился, чуть не донеся руку до лаковой поверхности.
– Бессмертие? – протянула Степанова. – Ну, понятно. Так.
Сложила руки на груди, опустила, спрятала за спину, сунула в карманы джинсов. Руки ей мешали. Словно она боялась, что они самостоятельно, без ее желания, начнут долбить по клавишам.
– Порубить его нельзя, – бормотала она, продолжая дергать руками. – А как там в оригинале? – защелкала пальцами. – Мама принесла пианино…
– Ментов вызвали, – быстро ответил Чернов. – Они инструмент разобрали и черта посадили в тюрьму.
– А девочка?
– А девочка – всё.
Степанова выслушала очень внимательно, что-то прошептала и вдруг стала задирать рукав свитера.
– Но если бы мы были прокляты, имели бы отметину. Пятно какое-нибудь. Красное или белое. У Майки зубы, глаз и палец, у тебя, – она ткнула в Вешкина, – рука. А у тебя?
Она посмотрела на Чернова. Чернов смутился. Посопел.
– Я хотел к ментам идти, у меня язык пропал.
– Так пошли, – являла энтузиазм Степанова. – Сейчас же с тобой все в порядке. Скажем, что пианино убивает людей, что Майя пропала. Они ее объявят в розыск…
– В розыск только через три дня объявляют, – сказал Вешкин. – Нас уже в живых не будет.
– Почему? – не поняла Наташка.
– Грохнут в первом же желании, – задумчиво протянул Вешкин. – Как свидетелей.
Пианино как будто довольно вздохнуло после этих слов.
– А если ничего не делать, то пианино соберет здесь свой урожай и отправится дальше, – прошептала Наташка. – И может оказаться у кого угодно, и тогда в любом классе начнутся проблемы.
– Каждый должен думать о себе, – напомнил слова математика Вешкин.
– Но это же неправильно! – дернулась Степанова.
– Почему же? – нехорошо прищурился Чернов.
Вид у него был – сейчас запихнет отличницу в пианино, чтобы больше никаких проблем не было.
Степанова замотала головой.
– Майка сказала глупость – мы не слабые, – заговорила она. – Мы ничего не можем, потому что они взрослые и знают лучше. Мы как раз поэтому и сильные. Они уже ничего не могут. А мы – можем. Ну конечно… Они – взрослые – своими запретами научили нас быть правильными, хотя сами никогда своим правилам не следуют. А мы – следуем. Зло – это зло. И ошибка – это ошибка. И если все время делать правильно, то добро победит. В этом сила. Понимаете? Лазареву отдавать нельзя. И это правильно.
В дверь толкнулись, позвонили.
– Виктор Викторович? – спросил Чернов.
Степанова вцепилась в боковую стенку инструмента, словно оно уже сейчас готово было рвануть на выход.
– Не отдадим, – решительно повторила она. – Там Лазарева. Дальше оно пойти не должно.
Звонок, еще звонок. Начали стучать.
– Маечка! – позвали ласково.
Дверь старая, сквозь нее все хорошо слышно. Голос не математика.
– Мы договаривались! – произносили с осторожностью. – Я пришел.
– Не открывай, – Чернов задержал Наташку за руку, хотя она никуда не собиралась идти.
– Ты сама меня попросила, – уговаривал голос. – Я тебя спасу! Больше никаких демонов. Обещаю!
– А где ее родители? – вдруг спросил Вешкин.
– Вроде бы мама в больнице, – доложила Степанова. – А папа в отключке там, за шкафом.
– Вот это да! – присвистнул Чернов. – Поганый черт уже собрал тут весь урожай. И теперь готов переехать.
– Маечка, – звали за дверью. – Я тебе все объясню.
– Куда переехать? – спросил Вешкин.
Чернов почесал за ухом, пожал плечами.
– Так он, этот демон, – Лазарева его еще Волшебником называла, – здесь всего добился. Лазареву сожрал. Родителей уничтожил. Вот и пора дальше. – Он ткнул во входную дверь. – Их много. Их всегда везде много. Хищников. Они ходят по пятам за проклятьями и пользуются ими. Питаются бедами людей.
– А мы им ничего не отдадим. – Степанова сжала кулаки. – Она же наша! Майка. Вы чего, пацаны?
Чернов кусал губу, напряженно думая. Вешкин смотрел на него напряженно.
– Открой! – Стучать стали настойчивей. – Я людей привел! Мы договаривались! Я его унесу, и все закончится. Я звонил! Ты не отвечала.
Чернов повел головой, словно у него заболела шея.
– Если эти демоны захотят, их ничего не остановит.
– Майя! – долбились с лестничной клетки. – Я Игорю Петровичу сейчас позвоню! Мы договаривались! – Голос теперь звенел недовольством. – Это Олег!
Степанова вдруг подняла верхнюю крышку.
– Может, его разобрать? Порвать струну? Или выломать клавишу? Сделать что-то, чтобы он больше не работал. Они увезут – а все, мимо.
– Потом он тебя выломает! – Чернов до крови расковырял прыщик на скуле. – Надо демона отсюда просто убрать. Из рояля этого чертового. Математик хочет Лазареву пересадить. А давайте пересадим Волшебника?
– Как? – Вешкин явно ожидал от приятеля другого решения – морщился, словно у него зуб болел.