— Там, — мотнул головой вверх Рам Чаран. — Они не дают ей спуститься!
Лодка с двумя гребцами проскочила вперёд. Мы повернули и устремились следом. Но у нас было только одно весло. Рам Чаран и Сеггридж быстро уходили вперёд.
Мы с Кагеном вопросительно взглянули на Александра Петровича. Он кивнул.
Скинув куртки, чтобы освободить крылья, мы взвились в воздух — туда, где зелёная крыша скрывала небо. Последнее, что я увидел, прежде чем начал пробираться сквозь чащу ветвей, лиан и листьев, была одинокая лодка с выбивавшимся из сил гребцом. Излучина реки скрыла её.
Пробиться вверх было не так-то просто. Можно сказать, только здесь,, на высоте нескольких десятков метров, начинался настоящий дремучий лес. Раздвигая листву, мы карабкались с ветки на ветку, ползли по стволам, взбирались по пружинистым лианам. Повсюду пестрели изумительные, лишённые запаха цветы самой причудливой формы. Они были окрашены в белый, розовый, голубой, фиолетовый, алый, зелёный и жёлтый цвета. Учёные называют их орхидеями. Но теперь нам было не до цветов. С исцарапанными лицами и руками мы выбрались, наконец, из чащи.
Яркое экваториальное солнце ударило нам в глаза. После царившего внизу полумрака оно почти ослепило нас. К счастью, в наших карманах были тёмные противосолнечные очки. Надев их, мы расправили крылья и поднялись над джунглями.
Безбрежный зелёный океан простирался под нами…
Реки не было видно, но вдоль её течения деревья были выше других, а листва их выглядела более зелёной и сочной.
— Вижу! — крикнул Каген, указывая в ту сторону, откуда доносились ослабленные расстоянием вопли обезьяннего стада. — Вот она!
Нкале летела над самыми верхушками деревьев. В правой руке у неё был сачок для ловли бабочек. Им она отмахивалась от своих преследователей. Тёмные тела мартышек вскидывались над качающимися ветвями, кувыркались в воздухе, тянули вверх тонкие чёрные лапы…
— Далеко! — с отчаяньем воскликнул я. — Нам не догнать!..
— Летим наперерез!.. Нкале придерживается реки, а река делает поворот и снова приближается к нам, вон там… Видишь?
Мы устремились к намеченному месту, обсуждая на лету план действий. Наши крылатые тени скользили по изумрудной поверхности тропического леса, как тени самолётов или птиц скользят по кустарникам и траве на поверхности земли.
— Не понимаю одного, — сказал Каген, — почему она летит так низко? Почти у самых верхушек.
— Ищет просвет, — догадался я. — Тут будут решать секунды. Если она опоздает хоть на мгновенье, обезьяны блокируют отверстие и тогда — всё пропало.
— Обезьян я беру на себя, — решительно объявил Каген.
Теперь Нкале тоже заметила нас. Расстояние между нами быстро сокращалось. Я уже мог рассмотреть её задорный, облупившийся от солнца нос, азартный блеск в разгорячённых погоней глазах, капли пота на лбу. Волосы её перепутались, шарфа, который Нкале обычно носила на шее, не было.
— Давай вверх! — жестом показал я Нкале, не надеясь перекричать обезьян.
Каген отважно бросился вперёд, чуть ли не в объятия передовому отряду преследователей. В следующий момент он уже вёл их за собой, в сторону от реки.
Я поднялся повыше, и Нкале присоединилась ко мне.
— Не думай, что я испугалась, — первым делом заявила она.
— Я и не думаю. Испугались все остальные. Как тебя угораздило?
— Погналась за бабочкой. А она вверх. Я за ней. А потом эти мартышки. И я уже не могла обратно… Они очень смешные, правда?
Всматриваясь в переплетение ветвей, мы летели вдоль изгибов реки, стараясь не пропустить просвет. Нам годился даже самый маленький, лишь бы он где-нибудь был. Вопли гнавшихся за Кагеном обезьян раздавались то сбоку, то впереди, то сзади нас — в зависимости от того, в какую сторону поворачивала река.
— Жаль, у него нет сачка, — сказала Нкале. — Когда их дразнишь, они орут ещё веселее…
Я молча протянул руку за её сачком. Наверно, она подумала, что я хочу передать его Кагену. Но я хотел отметить просвет. Он зиял прямо под нами в чаще ветвей и листьев, словно отверстие чёрного, уходящего в глубину колодца.
— Теперь я сама… — Нкале умоляюще посмотрела на меня. — Ладно?
— С условием, — сказал я, — если лодок там нет, не вздумай никуда лететь. Жди нас.
Быстро прикрепив сачок к самой высокой ветке на краю просвета так, чтобы его можно было легко заметить издалека, я полетел к Кагену.
Мартышки бесновались, как одурелые. Их было, наверно, не меньше сотни, и каждая старалась перекричать всех остальных. Маленькие, почти человеческие лица обезьян, были искажены яростью. Чёрные глазки злобно сверкали из-под нависших над ними надбровных дуг, а большие жёлтые зубы скалились так, что мороз подирал по коже. С удивительным проворством мартышки переносились с дерева на дерево, одинаково ловко цепляясь за ветви руками, ногами и хвостом. Земные учёные были совершенно правы, назвав обезьяний хвост «пятой хватательной конечностью». Так это и было на самом деле. И, могу сказать, если бы эти существа имели крылья, а тела их не покрывала замечательно красивая шерсть с зеленоватым отливом на спине и серебристо-серая спереди, они походили бы на нас даже больше, чем земные люди… Вполне возможно, что мартышки приняли нас за своих ближайших родственников и только поэтому затеяли всю кутерьму. Может быть, они просто боялись, что мы начнём поедать самые вкусные плоды на деревьях, воровать птичьи яйца из гнёзд и совершать опустошительные набеги на кукурузные плантации — в тех местах, которые они считали своими охотничьими угодьями…
Полный рост самых крупных мартышек достигал приблизительно одного метра. Большинство же было и того меньше. К груди некоторых самок прижимались вцепившиеся в их шерсть детёныши. Они нисколько не мешали своим мамашам совершать самые головокружительные прыжки. Наоборот, пронзительный визг малышей, казалось, только подбадривал всё стадо.
Белый сачок, которым я отметил просвет над рекой, был хорошо виден сверху. Обезьяны в любой момент могли заметить его. Пока это не произошло, нам следовало как-то отвлечь их внимание и вовремя смыться. Но как это сделать?
Мы попробовали разделиться и лететь в разные стороны. Всё стадо немедленно последовало нашему примеру — оно тоже разделилось, и каждый из нас получил свою порцию преследователей. Мы кружили над лесом, уходили в сторону и вновь возвращались к реке, спускались вниз и взвивались в небо… Всё было напрасно.
— Пойдём на прорыв! — решил наконец Каген. — Сложим крылья и спикируем через просвет!
На всей доступной нам скорости мы устремились к сачку.
Обезьяны ринулись следом.
До сачка было уже совсем близко, когда Каген, летевший впереди, вдруг снова взмыл вверх. Он сделал это так неожиданно, что я пронёсся мимо него… Там, где должен был находиться оставленный мною сачок, не было ни сачка, ни просвета. Маленькая мартышка с белым Нкалиным шарфом на шее металась среди ветвей, спасая от завидущих сородичей своё сокровище…
Не требовалось особой догадливости, чтобы сообразить, что произошло. Похитительница шарфа отделилась от стада и, спрятавшись в густоте ветвей, без помех примеряла обновку. А мы с Кагеном заметили её сверху, приняли издалека белый шарф за знак над просветом и привели за собой стадо.
Сачок оказался совсем в противоположной стороне, за полкилометра от нас. Мы понеслись туда, обезьяны за нами. Впереди стада мчалась мартышка, украшенная Нкалиным шарфом. Было похоже, что она гонится за нами в надежде, что мы спасём её от своих. Или дадим ей другой шарф, если у неё отберут этот. Или она также увидела сачок и решила, что это ещё один шарф… Трудно сказать, что именно она думала. Во всяком случае она не отставала от нас…
Наконец мы достигли просвета. Каген пролетел над ним и указал мне вниз: «Пикируй!»… Спорить было некогда. Я сложил крылья, взмахнул руками и ринулся в темневшую подо мною дыру… Сильный рывок за правую руку внезапно затормозил моё падение. И в ту же секунду я почувствовал, как какая-то тяжесть, повисшая на руке, увлекает меня вниз… Инстинктивно я расправил крылья. Хорошо, что ветви уже кончились и я не зацепился за них!.. Знаете, что я увидел, когда раскрыл глаза? Вокруг моего правого запястья был обмотан шарф, а на его конце болталась мартышка. На её груди висел крохотный серый детёныш…
Каген со свистом пронёсся мимо меня и врезался в воду… Две лодки уже спешили ему на помощь.
ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ,
Кагена благополучно выловили. Мартышку запеленали в специальную сетку, которая не причиняла ей боли и не позволяла метаться. Нкале, разумеется, заявила о своём желании пересесть в нашу лодку — мартышка-то находилась у нас! Но Академиков решительно воспротивился: перегружать лодку, имея только одно весло, было рискованно. Ни я, ни Каген не хотели пересаживаться в другую. Нкале сказала, что это несправедливо, — только благодаря ей… В конце концов, было решено, что обе лодки поплывут рядом.
На дне нашей лодки сидела упакованная в сетку виновница спора. Голова её торчала снаружи, а шейку украшал белый шарф. То, что он был уже изрядно выпачкан, пожёван и порван, нисколько не портило его красоту в глазах обезьянки. На её груди, вцепившись всеми четырьмя лапками в густую шерсть, покоился востроглазый детёныш. Просунув хвостик через ячейку сетки, он весело вертел им в разные стороны, перед самым носом Александра Петровича.
Грёб Каген. Он ни за что не желал уступить мне весло, и я понимал почему.
— Подумаешь, мартышка! — рассуждал он. — Вот если бы настоящая, большая горилла!
А Нкале злилась.
— Расхрабрился! — она презрительно пожала плечами. — Попадись нам гориллы, вы бы удирали от них до самого аэродрома!
— Мы?! — Каген окинул её уничтожающим взглядом. — Я — нет!