Практика в школе похожа на стипль-чез, бег со многими препятствиями. Последним из них и самым сложным было родительское собрание – высокий барьер, а за ним коварный ров с водой, с виду холодной и грязной. Я брал его, это препятствие, за день до финиша. Передо мной, за партами своих детей, расселись дяди и тети, к ним и моим постоянным зрителям – практикантам и куратору – прибавилась директор школы – пришла полюбопытствовать на работу хваленого вундеркинда. Я поведал мамам и папам о школьных деяниях их чад, уделив время каждому ученику. Когда настала очередь Федорова, я поинтересовался: здесь ли его мамаша? «Это я», – придушенно отозвалась маленькая, просто, если не бедно, одетая женщина. Федоров был похож на свою мать, только золото ее волос изрядно потускнело, в синих глазах застыл страх: она ждала расправы. «Спасибо вам за такого сына», – произнес я совершенно чистосердечно. «Я их растю одна. Ну что поделаешь, если он такой?» – пожаловалась Федорова, стараясь оправдаться. «Ваш сын хорошо учится. Активен на уроках, и я доволен его дисциплиной», – продолжал я, сдержав улыбку. А она гнула свое: «Он совсем не слушает. Весь в покойного отца». Директриса многозначительно покашляла, на что-то намекая. Но мне было некогда разгадывать шарады. «Словом, я вам искренне благодарен!» – закончил я, тоже стоя на своем. «Вы мне?» – наконец-то сообразила Федорова под хохот родителей и практикантов. «Вам, вам!» – подтвердил я, смеясь.
Дяди и тети покинули класс, кажется, довольные практикантом, во всяком случае я им скучать не дал, а мы остались с Машковой, и она здесь же, на поле боя, провела разбор моих командных действий. Но прежде, перед тем как нас покинуть, директор школы, попросив у Машковой слово, напустилась на меня с упреком: «Нестор Петрович, вы меня удивили, неприятно удивили! Я о вас чего только не наслушалась: вы и новый Ушинский, и новый Песталоцци. А вы нам подрываете всю нашу воспитательную работу! Мы с Федоровым боремся, а вы дезориентируете и самого ученика, и его мать! Теперь он вообразит, будто непогрешим, и теперь попробуй ему доказать обратное!» Высказавшись, она услышала мой твердый ответ: «Прошлое Федорова осталось в прошлом. Речь шла о его настоящем. А сегодня Федоров таков. Он стремится к совершенству! Игнорировать это – сбивать его с верного пути! И я не Ушинский и Песталоцци, я – Северов», – добавил я застенчиво. За меня заступились практиканты, и только Машкова оставалась верной себе – обойдя по большой дуге проблему Федорова, она въедливо указала на мои огрехи: и характеристики ребят у меня не блистали глубиной, и я не проявил должной требовательности к их родителям, был мягкотел – моллюск без раковины да и только. Но это сравнение за нее я придумал сам.
А на следующий день он наступил, долгожданный момент, – за стеной девятого «А», по коридорам школы бронзовыми ручьями разлился звонок, известивший о конце моего последнего урока, а вместе с ним и завершении самой практики. Но странно – меня в сердце укололо сожаление: я уже никогда не войду в этот класс – именно в этот! – не войду с журналом и указкой, не скажу, встав за учительский стол: «Здравствуйте, друзья!.. Дежурный, кто у нас отсутствует сегодня?» И больше никого из них не вызову к доске: «На этот вопрос ответит Ибрагимов! Саленко, что ваша любознательность так пристально высматривает за окном? Все самое интересное здесь, в нашем классе!» Теперь за меня делать это будут иные люди.
Остаток учебного дня я отсидел в гостях у своих однокурсников, на их уроках. Потом мы, как и в начале практики, снова обосновались в директорском кабинете, и Машкова, произведя анализ и синтез – а может, порядок был обратным, сейчас не помню, – вынесла каждому вердикт – его итоговую отметку. Меня она приберегла на десерт. Норманнское ее лицо побледнело, извещая о сильном внутреннем напряжении, темные глаза зажглись решимостью, и она выразилась так, сурово и непреклонно: «Возможно, кто-то сочтет меня беспринципной и чересчур либеральной, однако я вынуждена, повторяю, вынуждена оценить практику студента Северова отметкой „отлично“. – И, помолчав, добавила: – Надеюсь, на этот раз ее никто не назовет завышенной».
Финита! Если проще: все! Ступай, Нестор, куда пожелает твоя душа. Завтра снова ползти в институт, но сегодня ты свободен. Можешь профланировать мимо Лининого дома, ну как бы между прочим, запретить тебе никто не посмеет – вольному воля! Но прежде чем покинуть школу, я, пардон мадам, зашел в мужской туалет. А там меня ждали – вся команда в полном составе. И более ни единого человечка – мы четверо, с глазу на глаз. И видать, они, изнывая от нетерпения, выкурили полную пачку – пол у их ног был густо усеян трупами сигарет.
Меня точно приподняли, основательно взболтали и поставили на пол – со дна мутной взвесью поднялись мои давние, было улегшиеся опасения, – эти трое ждали подходящего момента, и вот он наступил. А ради чего еще им маяться, терпеть никак не меньше часа? Именно столько или более того мы отсидели в директорском кабинете. С каждым из них, поодиночке, авось, я и управлюсь, но одолеть всю троицу скопом мне будет не по рукам. И сейчас из меня полетят пух и перья, словно из подушки, терзаемой в разгар погрома. Теперь я, лишенный учительской неприкосновенности, был перед ними беззащитен – обычный рядовой человек, что хочешь, то с ним и делай, если вас трое против одного.
– Что так долго? Мы тут офонарели, – грубо осведомился Федоров, и так ангелочек сбросил свою лживую маску.
– А зачем? Фонареть-то? – спросил я осторожно. – Вы же не фонарные столбы. Правда? Уроки закончились, и давно, покурить можно и на улице, хотя в вашем возрасте это запрещено. И окуркам место не на полу, а в урне для мусора или в унитазе. Ишь насорили, не туалет, а городская свалка! – добавил я, не удержавшись.
– Да ладно, уймись! – отмахнулся Федоров, тыкая, будто мы с ним пасли гусей, крестили детей и вместе мешками лопали соль, притом крупную и серую, прямо с чумацких повозок. – Теперь нечего гоношиться, твоей практике пришел ханец! Лучше скажи: какой тебе накинули балл?
– Поставили «отлично», – сказал я, скрывая эмоции. Кто знает, как они к этому отнесутся, а вдруг у них моя высокая отметка вызовет злобу.
– Ни фига себе! – воскликнул Саленко.
– Наша взяла! – удовлетворенно произнес Ибрагимов и, подкрепляя свое чувство, врезал кулаком по своей же ладони.
– А я не сомневался: ты свой пятерик огребешь, – спокойно сказал Федоров и, видя мое недоумение, пояснил: – Когда она, твоя началка-мочалка, на тебя тяфкнула, помнишь: «Нестор Петрович, между прочим, идет урок!» – передразнил он бедную Ольгу Захаровну. – Да помнишь. Я понял сразу: ты наш, тебя надо спасать. И предупредил всех: кто будет гадить этому студенту, того я разотру по всему классу, остатки выкину в форточку!
– Он меня за тот твой первый урок отделал по высшей норме, чуть не свернул башку, – восторженно пояснил Саленко, точно его наградили орденом. – Говорит: ты чего?
Ибрагимов сдержанно улыбнулся – я понял: досталось и ему.
– Ты долго держался, нас не трогал, молоток! Потом, ясно, на тебя надавили, – выдал мне Федоров комплимент, сомнительный для любого учителя. – Ну валяй, студент, кончай свой институт. Ни пуха, тебе, ни пера!
– Идите к черту! – послал я их от всей души.
Они вышли, добившись своего и уже забыв обо мне, а я остался на руинах своей славы. Секрет моего педагогического триумфа оказался обескураживающе прост и обиден почти до слез. Нет уж, решил я, стоя на своих развалинах, отныне к школе не подойду и на километр. Назад в науку! Только туда!
Через месяц я шел из института в городскую библиотеку и по дороге встретил директора школы. Она пожаловалась:
– Вы ушли, и они снова взялись за свое. Что вы можете посоветовать? Вы их знаете лучше нас.
Я потер висок, помогая своим извилинам, и пробормотал, не совсем уверенный в мудрости своего совета:
– Постарайтесь вызвать у них нечто похожее на сочувствие. Они, в общем-то, ребята не злые.
– Сочувствие? Каким образом? Я для них главный враг, – удивилась эта дама.
– Вы тоже бываете как бы в их положении, от вас все время требуют то или другое. И если что-то не так, вас, конечно, не выставят из класса, не влепят двойку, но, извините, выговор вмажут, а то и выгонят с работы, – пошутил я кисло.
– Считайте: я вас не поняла, – обиделась директриса и, не попрощавшись, пошагала дальше.
– Какое совпадение! Я тоже иногда не понимаю себя, – промямлил я вслед рассердившейся женщине.
Из гороно извилистая тропа повела меня по книжным магазинам. Я весь день запасался впрок – учебниками, программами и тетрадями. Сегодня же вечером мне предстоит, выражаясь языком военных стратегов, прямо с марша ввязаться в бой, то есть вести уроки в каких-то, и неизвестно каких именно, классах.
Потом я пообедал, а заодно и поужинал в чебуречной – кто знает, когда покормишься в следующий раз? – и поволок себя в школу.
Мне пришлось пересаживаться с трамвая на троллейбус, затем с троллейбуса на трамвай, потом плутать по рабочему поселку. Но вот и школа – серое типовое здание в три этажа. С утра в этом доме учатся дети, вечером – рабочая молодежь. Что ждет здесь незадачливого Нестора Северова?
И зря торопился – учительская была на замке. Я прислонился к стене возле дверей, смиренно отдаваясь в руки судьбы – все равно она и дальше будет гнуть свое, так стоит ли брыкаться или просить о милости.
Из открытых дверей ближайшего класса тянуло сквозняком. Там проветривали и убирали, со скрежетом двигали парты. Вскоре из класса вышла пожилая женщина в черном халате, в одной руке ведро – надеюсь, не пустое, – в другой щетка на длинной палке. Она обила о пол щетку и, заметив меня, пожаловалась:
– Придут, натопчут. Нет чтоб убрамши закрыть школу, не пускать никого. Нехай стоит себе чистая до утра, а то и всю неделю.
– Остроумная мысль, – сказал я одобрительно.
– А ты озорник. Небось пришел исправлять двойку? – спросила она деловито.