те!» В фонарях то ли разом, словно сговорясь, перегорели лампы, то ли их отключил некий эконом – и надо мной распростерлась Вселенная во всей своей красе. Звезды, тяжелые, спелые, того и гляди сами вот-вот осыплются наземь, точно созревшие яблоки.
Вдоль улицы, у калиток и подъездных дверей миловались провожающие и провожаемые. Заслышав мои шаги – как правило, запоздало, – они торопливо размыкали объятия, замирали, чуть ли не вытянувшись в струнку, говоря всем будто бы невинным видом: у нас, гражданин прохожий, не было ничего такого предосудительного. Видите? Мы, мол, без рук. Я снисходительно бросал, подражая большим военачальникам:
– Вольно! Вольно! Можете продолжать!
Они все по двое – он и она, – а я один. Я с завистью поглядываю на освещенные окна. Там, в квартирах, осиянных мягким белым, голубым, зеленым или оранжевым светом абажуров, живут люди, окруженные лаской и заботой, и сами окружают других, тех, кто им близок.
Глянуть хотя бы одним глазком на чужую счастливую жизнь и, мысленно откусив кусочек этого счастья, ну словно лекарство, тут же уйти, унося свою добычу! Может, мне станет полегче? Я знаю: подглядывать в замочную скважину нехорошо – меня этому учили с малого детства. Однако соблазн велик. Я уступаю его напору и, озираясь по сторонам, задерживаюсь под окном одноэтажного особнячка – оно распахнуто настежь. Я становлюсь на кирпич, так удачно подвернувшийся под ноги, – это ли не поощряющий знак? – и, вытянув шею, заглядываю в чужой притягательный мир.
Мой взгляд, выражаясь языком киношников, панорамирует по небольшой комнате. Стандартная мебель – книжный шкаф, тахта, в центре обеденный стол под люстрой из искусственного хрусталя. Я ищу людей. И вот они – обитатели теремка, сухощавый мужчина и миловидная женщина. Но вместо пасторальной идиллии на городской лад моему жадному взору (здрасте!) предстал банальный семейный скандал.
Его участники стояли по обе стороны стола, лицом к лицу, и, не имея под рукой торта, метали друг в друга обидные слова. В записи драматурга эта сцена, наверно, выглядела бы так:
Женщина (в ее черных глазах гневно дробятся огни псевдохрустальной люстры): И все же мы вначале отправимся в Ялту, отдохнем у тети Фроси, а потом можно и в твой несчастный Симферополь. Да хоть на край света!
Мужчина (у него от желания упорствовать шевелятся волосы на голове): Нет, вначале в Симферополь и только в Симферополь, а потом уж в твою злополучную Ялту.
Женщина: Нет!
Мужчина: Да!
Женщина: Нет, нет и нет!
Мужчина: Да, да, бесконечно раз да!
Женщина: Тогда поезжай без меня!
Мужчина: И поеду! Нашла чем пугать!
Они стреляли фразами, каждый в свой черед, будто играли в настольный теннис. Пинг-понг, пинг-понг! И ведь надо же, слова отличались завидной четкостью, будто их отлили из металла и тщательно отполировали, точно эти спорщики соревновались на лучшую дикцию.
Но так быть не должно! Ломать семью из-за какого-то пустяка! Неужели они этого не понимают? Велика ли разница, куда сначала: в Ялту или Симферополь? Я должен сделать что-то, спасти свое лекарство! Но как? Я слез с кирпича, отыскал маленький гладкий камешек и бросил в окно. Мой крошечный снаряд описал крутую дугу и с глуховатым стуком упал на пол. Я кинулся за ствол липы.
Женщина: Подожди, что-то бросили в окно. Наше окно.
Мужчина: Разве? Впрочем, действительно что-то упало. (После короткой паузы.) Очевидно, закатилось под тахту.
Он подходит к окну. Она следом за ним. Они касаются друг друга плечами и выглядывают наружу. Минута молчания, нет, не торжественная – тревожная.
Мужчина: Никого. «Чисто», – как говорят в детективах.
Женщина: Да, никого не видно.
Мужчина: Нам просто показалось. И неудивительно. При базаре, какой мы устроили, могло померещиться бог знает что.
Женщина: Да, наверное, могло! Наш спор уж точно не был учтивой светской беседой.
Они снова помолчали.
Мужчина (тревожно обнимая ее за плечи): Лерка, сумасшедшая! Тебе же холодно! На улице посвежело.
Женщина (приникая к нему): Нет, с тобой мне всегда тепло. Какое хорошее сегодня небо, правда?
Мужчина: Правда. Мы с тобой, чудаки, ругаемся, чего-то никак не поделим, а небо хорошее.
Мне бы тоже глянуть на хорошее небо, убедиться лично, но мешают ветви, листва уже поредела, но их полог все еще плотный. Выйти из-за дерева я не могу – попадешь им на глаза. Их помирила опасность, а мне роль опасного человека ну так уж не по душе, встревожил разок, и довольно. Так я и стою, привалившись к шершавому теплому стволу.
Супруги постепенно уходят вглубь своего теремка, обнявшись, тихие, умиротворенные. До меня доносится его голос: «Разумеется, мы начнем с твоей тети, а потом в Симферополь, к моим». Она в ответ томно мур-мур, как ласковая кошка: «Не-ет, сначала к твои-им». – «Тогда бросим монетку. Чтобы не спорить». А я слушаю и сентиментально философствую: какую же силу таит в себе маленький камешек, если его бросить вовремя и куда надо.
Баба Маня по давней привычке закрыла калитку на засов. Никак не привыкнет к новому распорядку – теперь у нее в доме живет квартирант. Постояльцев она раньше не пускала и на порог, кто их знает, может, страшные люди, обворуют, убьют. «На рынке сказывали…» Для меня было сделано исключение – лестно иметь при себе ученого человека. Осторожность проиграла тщеславию. И напрасно: я оказался мошенником, пусть и невольным, ее обманул, впрочем, как и самого себя.
Перебросив тяжелый портфель во двор, я полез через ограду. В глубине двора злорадно тявкнул пес. Недаром я прозвал его Сукиным Сыном. Бабка считает пса урожденным Маркизом. Однако откликается он только на мою кличку. Знает: я прав! Его действительно родила собака женского пола.
– Тут Линка прилетала, – сообщила бабка, щелкая крючками по ту сторону дверей. – Натрещала на всю хату. Голова болит до сих пор.
Зря бабка напомнила о Лине. Теперь сердце будет ныть до утра. Я прошел к себе в комнату.
– «Чево он, – говорит, – не приходит, не звонит? Может, заболел?» – В мою комнату медленно вошла бабка. – «Чево, – отвечаю, – ему болеть-то».
Я молча снял пиджак, рубашку, майку. Взял полотенце.
– «Чево, – отвечаю, – ему болеть, – настойчиво повторила бабка, вызывая на разговор. – Хоть он, – отвечаю, – вон какой жидкий, чистый воробушек». Мужчина должен быть как слон.
Последнее, про воробья и слона, она сочинила уже сейчас, глядя на мои ключицы. Но своего добилась: я заговорил, вернее, заговорило мое самолюбие:
– Сейчас, баба Маня, тощие в моде. Народ стал лучше питаться, так нынче тощие – дефицит. – Я пробежал пальцами по своим ребрам. – Кстати, недавно меня приглашали в оркестр народных инструментов имени Осипова. «Изумительные у тебя, говорят, ребра, музыкальные, высший класс». Еле отбрыкался. Времени нет.
– А разве на ребрах играют? – Бабка насторожилась.
– Иногда, баба Маня. Как правило, импровизируют. Может, мне их запатентовать? Что вы думаете по этому поводу?
– Да ну тебя! Не знаешь, когда ты всерьез, когда смеешься, – пожаловалась хозяйка.
– А если серьезно. Ну и что Лина? Вы ответили, а что было дальше? – спросил я, не выдержав.
– А ничего. Спросила: «Значит, он здоров?» Я говорю: «И в полном уме». Она фыркнула: «Ах так!» И ускакала.
Садистка! Ей мало случившегося – приползи я к ее стопам и покайся, вот тогда она радостью нальется по самый край. Всклянь! Будто я еще и виноватый. Но этого она не дождется, никогда!
«А как же поцелуй? Тот, первый?» – спросил кто-то в моей голове, слабовольный, готовый уступить. Но я его сурово осадил: «Это был поцелуй Иуды. Хотя и очень сладкий».
Я вышел в сенцы, к висевшему на стене жестяному умывальнику. А здесь меня вновь взяли в оборот мои невезения, они уже успели перевести дух и принялись строить новые козни. Взявшись драить зубы, я по их милости тотчас забрызгал пастой брюки, белые крапинки на черном смотрелись особенно четко, штаны в горошек. А дальше пошло-поехало: начал чистить брюки – столкнул с табуретки расположенный под умывальником таз и залил водой сенцы. Одно следовало за другим: потянул половую тряпку – сбил пустое ведро. Оно врезалось, точно в кегли, в строй пустых бутылок из-под молока, составленных под старой полкой. Сенцы задрожали от грохота и звона. Во дворе залился перепуганный Сукин Сын. Беспокойной все-таки стала жизнь у пса с тех пор, как я поселился в его дворе.
В дверях молча возникла баба Маня, закутанная в пестрое лоскутное одеяло. Теперь бы ей еще пропеть арию древней колдуньи из какой-нибудь старой оперы-сказки: «Кто нарушил мой покой? Чу, запахло русским духом…» Словом, что-то в подобном стиле. Но она будто онемела. Я нервно потребовал:
– Пойте! Ну, ну, смелей!
– Зачем это?
– Для полного эффекта. – Я самокритично указал на учиненное мной безобразие.
Однако разноса не последовало – хозяйка растерялась. Она с утра до вечера опасается подвохов от моей персоны. Особенно после того, как я у нее спросил: кем приходится Иван Богослов композитору Никите Богословскому? Не родственник ли? Бабка перелистала всю Библию, опросила полбазара и, не найдя ответа, осведомилась у попа. Батюшка впал в гнев и наложил на бабу Маню епитимью. С тех пор она всегда начеку.
– Тогда, пожалуйста, сгиньте, коль не желаете петь. Я уберу сам.
А невезениям этого было мало, они трудились, не жалея фантазии и с азартом. Прежде всего я, вытирая пол, вновь измазался с головы до ног. А намылив руки, для чего-то отнес мокрое мыло в комнату и опустил его в ящик письменного стола. Потом, сполоснув руки, полез за мылом в стол.
Хозяйка уже спала. Она изредка охала за стеной. Видно, ей снились жулики и многоженцы, бросившие малолетних детей. Бабку хлебом не корми, дай только послушать криминальные истории. Днем она их коллекционировала, а по ночам они терзали ее во сне.