– Ратуйте! – невнятно вскрикнула старая.
Видно, она попала в изрядный переплет. Придется выручать. Я вытер руки, вошел в ее комнату и потряс за плечо.
– А-а? – встрепенулась бабка.
– Сколько их было?
– Трое.
Она умиротворенно причмокнула и повернулась на другой бок. А я еще долго из-за пустяков слонялся по комнате, прежде чем залез в постель. Но и тогда долго не мог уснуть – кувыркался под одеялом.
Своенравный он орган – человеческий мозг – и порой жестокий. Ты не хочешь думать, устал от этой работы или попросту намерен поспать и пытаешься его отключить, а он не подчиняется твоей воле и думает, думает, от избытка мыслей пухнет голова. И бог сна Гипнос вместе с сыном Морфеем дуются, обходят тебя стороной. Так было и сейчас – я предпринимал отчаянные попытки сбежать в сон и укрыться в нем от неприятной яви. Но куда там – в голове из всех извилин – тысячами! – лезли размышления о моем ближайшем и отдаленном будущем. Удастся ли мне хоть когда-нибудь пробиться в науку, или я навсегда обречен нести бремя школьного учителя, писать ежегодно одни и те же конспекты уроков, задавать ученикам неизменные, как течение сонной степной реки, вопросы? Теперь я мало верил в свои способности и силы. Вот какой неутешительный вывод застал меня на правом боку.
Я перевернулся на спину и подумал о Лине. Такая жена мне теперь ни к чему, и наш печальный финал на самом деле – мудрый подарок судьбы. Лично у меня никогда не хватило бы решимости порвать с этой коварной дамой.
В конце концов я до боли зажмурил глаза и, вообразив протекающий кран, начал считать падающие капли: «Первая, вторая, третья…» На какой капле заснул – не засек, за сотню, кажется, перевалило, а может, набралось и на полную кружку.
С утра я готовился к урокам, и на меня это занятие быстро навело суконную скуку. Школьные учебники были скупы – в их тесных рамках прямо-таки негде было развернуться ни моим, смею утверждать – уже основательным, историческим знаниям, ни темпераментной – так обо мне говорят – натуре. Наконец с этой тягомотиной было покончено, я убрал учебники и конспекты в портфель, взглянул на часы – впереди у меня, оказывается, еще оставался целый день, и его предстояло убить. Я не привык к обилию свободного времени и потому не представлял, как ловчей совершить столь тяжкое преступление. Нетрудно угадать, первый мой порыв был прост, словно сваренный в мундире картофель, – не мудрствуя, броситься в институтский читзал и там блаженно зарыться в фолианты. Однако его тут же пришлось загасить: объявиться в институте сейчас – значит вернуться на пепелище, под жалостливые и злорадные взгляды очевидцев моей катастрофы. К тому же есть риск встретиться с Линой, и она, конечно, вообразит, будто я ее простил и решил восстановить наши мосты. Но она не дождется моих саперных работ, как и Наполеон, сидя в захваченной Москве, не удостоился послов из Петербурга.
Не найдя других способов для беспощадной расправы со временем, я примитивно шатался по городу, завидуя опытным бездельникам, их умению бить баклуши, посиживал на скамеечке в скверах и смотрел, смотрел на прохожих. Лично я люблю людей. Они – мои ближние. Хотя они, может, и не считают себя таковыми и не нуждаются в моей любви. Но это уже мое дело: хочу любить – и люблю. Знаю-знаю: среди них немало всякого отребья. И все же среди нас больше честных и добрых, иначе мы, гомо сапиенсы, еще на заре своей истории исчезли бы с поверхности Земли следом за динозавром и мамонтом – передушили друг друга в пещерах. Скажете: наивный, сентиментальный, блаженный. Возможно. Представляю, что о тебе подумают, если ты однажды выйдешь на перекресток и возвестишь на весь город: «Люди! Я вас люблю!» И тотчас примчатся санитары, отволокут в психушку. А в лучшем случае зеваки покрутят пальцем у своего виска. Правда, кто-то, не помню кто, допускаю, я сам, изрек: мол, очень легко любить все человечество в целом и очень трудно питать это нежное чувство к каждому человеку в отдельности, особенно в том случае, когда он в переполненном автобусе непринужденно стоит на твоей ноге. Но я пытаюсь, пытаюсь.
Может, оттого я и выбрал историю – из-за любви к людям: она их общая биография. А если любишь человека, хочется знать о нем как можно больше. Жаль только, у меня ничего не получилось с аспирантурой. И виной тому моя предрасположенность к неудачам. Я – хронический неудачник. Только я об этом забыл, и мне напомнили звонкой затрещиной по шее. А следовало помнить – еще на экзаменах в школе мне под руку каждый раз попадались самые трудные билеты. Если в городскую больницу привозили человека с редкой болезнью, им непременно оказывался я.
Так что жить только ради самого себя не имело смысла. Уж коль у меня самого ничего не вышло, пусть все получится у других. Хотя бы у моего старосты Федоскина Ивана. К тому же таков был наказ директора – вернуть человека в школу. Вечером я взял у нашей секретарши координаты ученика и на следующий день поехал к Федоскину, на его компрессорный завод.
Мои первые впечатления о незнакомой заводской жизни начались прямо с проходной, там меня долго выдерживала огромная (везет мне на крупных женщин!) вахтерша в черной вохровской шинели, будто настаивала молодое вино. Ее могучий бюст преграждал вход на заводской двор надежнее железобетонного дота. Она стояла ко мне в профиль, я пригнулся и попытался проскочить под ее бюстом, но богатырша выставила бедро, толстое и твердое, точно полено. «Без пропуска не пущу… А это меня не касается», – бубнила сторожиха заводского добра в ответ на мои объяснения. Она, видать, не любила нас, педагогов, с детских времен и сейчас с наслаждением брала запоздалый реванш за все свои двойки. И возможно, спасала Федоскина от нашего брата. Вахтерша была страшно разочарована, когда я, обнаружив на одной из стен внутренний телефон, обзвонил ползавода, и на мой отчаянный зов прибежал молодой деятель из завкома. Профсоюзник имел вид чрезвычайно занятого человека. Мне он стремительно протянул чумазую – но от чернил – ладонь, а недовольной вахтерше мой пропуск. Все это парень умудрился проделать как бы в один прием – синхронно: одно правой, второе левой рукой. За такую завидную прыть и почти цирковую ловкость его, видать, и выбрали, а может и назначили, на общественную работу.
Забегая вперед, скажу: покидая завод, я шепнул огорошенной церберше: «И все же я вас люблю!»
А пока мы вышли на заводской двор, и я коротко изложил причины визита. Профсоюзник огорченно покачал головой:
– Я только позавчера толковал с начальником цеха, ведь спрашивал как родного: ну что, мол, Федоскин, ходит в школу? Так тот даже завелся: дескать, какое имеете право сомневаться. Эгоистичный мужик, узко мыслит. Ему выгодно, когда Федоскин пропускает школу – можно попросить остаться и после смены. Ваня не откажет. Федоскин у него ровно сказочный джинн: попроси – исполнит. Особенно в конце квартала, если план летит к чертям. Золотой парень! Гляньте-ка!
Он обратил мое внимание на стенгазету, пришпиленную у входа в цех, и, видно, на тот случай, если я недостаточно быстро соображаю, подстраховался – ткнул указательным пальцем в фотографию улыбающегося парня. У того скулы разъехались на весь лист. К фотографии неизвестный художник (мне неизвестный) подрисовал короткое мужское туловище в рубахе, подпоясанной витым шнуром, с гитарой в руках.
– Вот и он сам во всем блеске! – пояснил заводской активист. – Красив, а? Красавец, красавец!
Под рисунком помещен текст, его, надо полагать, исполнял солист, наяривая на гитаре: «Эх, рац, еще рац, еще много-много рац!»
– Ошибка! Правильно: «Эх, раз, еще раз». Старинный романс. Сейчас исправим. – Я полез в портфель за авторучкой.
– А вот этого делать не следует! – заволновался активист, загораживая собой стенгазету. – «Рац» – значит рационализаторское предложение, – сказал он, глядя на меня с жалостью, так, по-моему, смотрят на слабоумных. – Федоскин – рационализатор. Наш самородок!
Я следом за ним шагнул в цех, и мои уши заложило от оглушительного грохота и лязга.
Мой провожатый что-то проговорил, но я разобрал только маловразумительное: «а-а… о-о… ннн…»
– Что вы сказали? – заорал я, тщась перекрыть грохот и уступая в этом неравном соревновании.
Он повторил. Я только развел руками: мол, моя твоя не понимай.
Профсоюзный вожак сплюнул на пол в металлическую пыль, вытер рот рукавом и после столь основательной подготовки наклонился к моему уху:
– Федоскин, говорю, в том конце.
Он повернулся и махнул рукой: «Следуй за мной». Я, опасаясь испачкаться, пробирался через скрежещущий лабиринт. В одном металлическом закоулке я споткнулся о ржавую станину и еле удержал равновесие. Ухо постепенно привыкало к шуму.
– Никола, глянь: балерина Уланова!
Это, конечно, в мой адрес и по поводу того, как я задираю ноги и извиваюсь телом, боясь задеть за разные вращающиеся диски и оси. Для чего они вращаются и как их называют, я не имел ни малейшего представления. И вообще меня окружал незнакомый мир. Я не знал, как держаться на новой планете.
Я понимал: смотрюсь среди этой работающей техники довольно нелепо: зеленая велюровая шляпа, узкие брючки. И уж совсем здесь не к месту мой ослепительно-желтый портфель. Рабочие рассматривали пришельца с откровенным любопытством. На мгновение я представил себя как бы со стороны и даже повеселел – и впрямь картина получалась очень смешной.
Провожатый подвел меня к инопланетянину с ничем не примечательным лицом. Разве чего-то стоили озорные зеленоватые глаза. Но и веселые искры в его зрачках, возможно, были вызваны моим комичным видом.
– Любите и жалуйте, наш Ваня Федоскин.
– Привет! – Токарь (а может, фрезеровщик – я в этом ни бум-бум) протянул мне темную широкую ладонь, предлагая обменяться рукопожатием.
Я на мгновение замешкался, нет, я не боялся испачкаться. Наоборот, меня испугало, а вдруг Федоскин побрезгует моей мягкой и белой ручонкой. Я воровато, исподтишка засунул свою тонкую кисть в обхватистую лапищу Федоскина и замер. Иван ее потряс, будто прикидывал, а чего я