стою на самом деле, и, взвесив, отпустил. «Ну и как ваша проверка? Я выдержал? Вы довольны?» – такой мне хотелось задать вопрос, с иронией конечно. Но он опередил, небрежно поинтересовался:
– Опять журналист? Откуда? «Советская Кубань» иль «Комсомолец Кубани»? Могли бы из другой. Да хоть из самой Москвы. Мне, в общем-то, все равно. Я для разнообразия.
Я отрекомендовался, демонстрируя чувство собственного достоинства. А в ответ вместо восторга (пришел родной учитель!) физиономия Федоскина выразила откровенное разочарование.
– Знаю. Сейчас начнете: почему да почему. Ну-ну, я слушаю.
– И начну, – признался я, прижатый к стенке, и вяло принялся его корить и так и этак: – Ай-яй-яй, нехорошо пропускать уроки. Товарищ Федоскин должен исправиться, усвоить в конце-то концов: ученье – свет, а неученье – понимаете сами. Не верите, спросите у любого ребенка, он вам подтвердит. И мне, взрослому, неудобно повторять такие ветхие, простите, уже зачуханные от частого употребления истины. А товарищ Федоскин тоже вполне взрослый человек, уж ему бы следовало знать…
Перед Федоскиным с бешеной скоростью неистовствовал станок. Крутились какие-то колесики. Вилась замысловатыми тусклыми кольцами стружка. По блестящему стальному стержню ползла густая, маслянистая жидкость. Измазанный этой жидкостью и усыпанный темной сверкающей россыпью металлической пыли, сильный, великолепный Федоскин не отрывал взгляда от станка и орудовал руками, игнорируя мои педагогические речи: мол, говори, говори, пока не надоест. Я кружился возле него жалкой мошкой. Я уже словесно изнемог и призывно поглядывал на вожака. А тот, переоценив мои возможности, занялся своей общественной работой – метался по цеху, в одном углу ругал кого-то, в другом – призывал к трудовому подвигу.
Наконец Федоскин сжалился и милостиво одарил меня, видно на его взгляд, убийственным аргументом:
– А чего ходить-то на каждый урок? Подумайте сами. Вот будет время, загляну, сниму по пяти на каждый предмет, и нормалек. И нечего поднимать ветер.
Мы будто исполнили парный кульбит и поменялись ролями. Теперь я выше его на целую голову, а может, и две, ибо понимаю еще недоступное Ивану. Я учитель, пришедший учить бестолкового ученика.
– Отметка – это еще не сами знания. Она – всего лишь их слабенький отблеск. И не всегда верный. Знания – это, Федоскин, система знаний, – вывалил я на его голову ворох незамысловатых афоризмов. – Ну получите вы аттестат, ну и что? Да, вы с ним можете сунуться в институт. Но без знаний, извините за выражение, получите под зад, с треском провалитесь на первом же вступительном экзамене!
– Чего вы заладили: знания, знания. На кой ляд мне ваш институт? Главное – башка, если она, конечно, варит. Зайдите в наш БРИЗ, там вам доложат: вот что натворил рационализатор Федоскин. И все, между прочим, сам, без высшей и низшей математики. Понятно?
Я рассвирепел, завелся! Нет, не ради торжества педагогики, а для пользы самого этого остолопа я докажу: ему не обойтись даже без низших, как он выразился сам, наук. Видно, он – парень неплохой, только слишком возомнил о себе. Но как его убедить? Все-таки он и впрямь сочиняет свои «рац», а их, несомненно, внедряют в производство, иначе о чем бы шел разговор. Этот бесспорный факт был моей ахиллесовой пяткой.
А довольный Федоскин – уел педагога, – насвистывая песенку о том, как «Хороши весной в саду цветочки», снова принялся за работу. Спокойный, непробиваемый и, что особенно возмущало, ужасно собой довольный.
Я лихорадочно перелистывал в памяти основополагающие постулаты из институтских лекций, взывал к Песталоцци и Амосу Коменскому: великие, помогите! Но увы… Гениям педагогики повезло – они не имели дела с токарями и фрезеровщиками компрессорного завода.
Помощь пришла с неожиданной стороны.
– Эй, кореш!
Мое ранее не больно-то острое чутье сейчас, ничуть не колеблясь, подсказало: кореш – это я! Неужели у меня здесь успели завестись приятели, а я и не заметил? Я обернулся и тут же выяснил: чутье не обмануло – мне подавал знаки работяга, стоявший за соседним станком. Он поманил пальцем, повел головой: мол, следуй за мной. Я оставил Федоскина в покое – но на время, на время – и отважно присоединился к незнакомому приятелю. Мы зашли в крохотную, сбитую из фанеры конторку. Фанера, как ни странно, смягчала шумы. Даже было слышно, как стучат ходики на стене. Мы сели за шаткий стол. На столе чьи-то очки в роговой оправе и ворох накладных. Я взглянул на рабочего. Тому едва за тридцать, но лицо усталое, глаза красноваты, словно он не спал не одну ночь. Приятель сдвинул на затылок замасленную кепку и улыбнулся, добро так улыбнулся – и посвежел.
– Вы пришли, и правильно сделали. Ванька – славный и талантливый парень. Да его испортил начальник цеха, захвалил в собственных корыстных целях. Денно и нощно ему поет: «Что тебе, Ванечка, школа, если ты сам академия технических наук». Спасать парня нужно. Из него выйдет хороший инженер. Только надо учитывать его характер. Я вас научу…
Удивительный день: только что поучал я, теперь поучают меня.
– Ванька убежден, основное – подбросить идею. Остальное – расчеты там и прочее, дескать, чепуха еловая. Вроде бухгалтерии, что ли. Наших конструкторов он так и называет: «мои бухгалтеры». Как бы его обслуга. А он без них, между нами, сырой. Смотреть можно, а не съешь. Вот если бы его самого, голубчика, посадить за расчеты, он бы стукнулся лбом о стенку и вмиг начал уважать науку. Рассчитать-то он не сумеет, математики не хватает. Как вы полагаете? Сможет или слабо? Вот и я говорю: пока тонка кишка.
Теоретически совет был превосходным, а практически? Я так и спросил:
– И как это сделать практически?
Советчик смутился, беспомощно развел руками:
– Попробуйте поговорить с Ивановым из БРИЗа. Меня он и слушать не станет. Я пробовал, не вышло. А вы – учитель!
– А что такое БРИЗ? Есть такой ветер. Днем дует с моря, ночью – наоборот.
– У нас это заводское бюро изобретений. И дует все время в одну сторону. К себе!
Инженер Иванов руководил БРИЗом. У него был вид истинного изобретателя – в глазах, непременно темных, горячечный блеск, в густой черной шевелюре первая благородная седина. Он грозно нахмурил густые брови и хлопнул жесткой ладонью по столу.
– Не верю! Да чтобы такой серьезный парень да валял дурака!
Но перед ним сидел классный руководитель, и это было неопровержимой уликой – серьезный парень Федоскин действительно валяет дурака, не ходит в школу.
– Безобразие! Я сейчас при вас сделаю из него бефстроганов…
Он стремительно потянулся к телефону.
– Ругать бесполезно, – придержал я порыв инженера. – Он – человек упертый. Его нужно к этому подвести, выражаясь фигурально, ткнуть носом в учебу.
Я передал разговор с соседом Федоскина.
– Все верно. Мы и впрямь вроде Ванькиной обслуги. Он приносит, мы рассчитываем, доводим его идею до ума, – подтвердил Иванов. – Дело-то общее, заводское.
– А почему бы теперь его обслуге не заартачиться да не объявить забастовку? Он к вам с очередным «рац», а вы ему: «Федоскин, сколько можно? Поди рассчитай сам. Кончилась твоя малина!» – подсунул я руководителю БРИЗа свое собственное «рац».
– На что вы нас толкаете? – снова нахмурился инженер. – Вы же, извините, педагог! К нам является рабочий, он принес свое ценное предложение, а мы ему: «Иди, иди со своей идеей в сортир!» Так, что ли?
– Так, но не сразу. Вы принимаете его предложение и делаете с ним все, что положено. Однако втайне от Федоскина, за кулисой, а ему: «Извини, не доходят руки». Или что-нибудь иное, более убедительное, вам видней.
– Можно попытаться, – задумчиво пробормотал Иванов. – Кстати, он недавно подкинул нам очередное «рац». Я бы сказал, полезная идея. Для механического цеха. И еще одно кстати – цех не его. Вы, наверно, чертовски везучи! Не угадал? Ничего, когда-нибудь повезет и вам. Так вот в механическом мы его предложение, конечно, внедрим, а бумаги ему назад, в руки. Мол, расчеты не подтверждают, идея построена из песка. А людей из механического попросим сохранить в тайне, до поры до времени. Пусть он попотеет сам.
– Он может и не потеть. Порвет и выбросит в мусор, – возразил я на всякий случай.
Иванов удовлетворенно потер руки – он уже вошел в азарт.
– Вы с ним еще не воевали по-настоящему. Ваш сегодняшний спор – всего лишь легкий треп. Из нас он сделает кашу. Если через неделю вам кто-то скажет: Иванова вышвырнули в окно – знайте, его работа.
И все же по дороге к заводской проходной я начал терять уверенность в надежности нашего плана. Она сыпалась будто из дырявого кармана и незримо падала на асфальт. Я повернул назад и снова предстал перед Федоскиным.
– Что еще? – спросил он равнодушно, не отрывая глаз от своего станка.
– Хочу кое-что уяснить. Итак, вы подбрасываете Иванову свое очередное рац. И его судьба уже от вас не зависит. Так? Теперь оно в руках у чужого дяди. Он даст ему жизнь или отвергнет: мол, эту идею нельзя реализовать потому-то и тому-то. Скажите, такое уже случалось? Или это мое дилетантское предположение? Только честно.
– Конечно, случалось. Я же не Господь Бог.
– Вот то-то! И вы проглотили и утерлись! А почему? Да потому! У вас не было возможности проверить, прав этот дядя или не так посчитал, ошибся. Темь вы пещерная, Федоскин. И так будет всю жизнь. Пока, Архимед!
– Пацан! Ты чего? – уловил я затылком всполошенный голос своего ученика. А может, в нечто похожее сложились цеховые шумы?
На другой день Федоскин появился в учительской и проследовал прямиком к столу завуча, она еще ко всему была и учителем физики. Мне он только рассеянно кивнул, будто давно знакомому, но не очень интересному человеку.
– Зоя Михайловна, скажите, как вычислять магнитное поле? Дайте мне формулу!
Зря я не предупредил завуча. Однако та не подвела, все поняла с первого слова.
– Экий ты, Ваня, прыткий! Ишь разогнался! По-твоему, взял где-то формулу и пошло? Не зная сути? А что такое магнетизм? Его природа? Законы поля? Нет, Федоскин, так не бывает. Формула – не обувь, сунул ноги в туфли, и можно в дорогу. Сначала следует постичь, что из чего вытекает. Думаешь, люди придумали школы и различные институты для смеха? Ну, дорогуша, пошевели мозгами, они у тебя есть.