Такое впечатление у него сложилось из-за моих рассказов. И он старался им верить – из каждого путешествия я ему привожу подарки, вроде радужной ракушки (надпись «Привет из Крыма» я уничтожаю) или поклона от крохотной птички колибри.
Однажды я, запыхавшись, вернулся из Австралии и передал ему поздравления с днем рождения от старой матушки Кенгуру. Юные кенгурята тогда ему передали коробку конфет. Федяша ходил, сияя от счастья. Порой нам все портила Федяшина мать. Она неожиданно подходила к нам откуда-то со стороны, сухая, жилистая, и мы неожиданно слышали ее безжалостный голос:
– Один малый, другой дурный, тю!
Мы вздрагивали, у Федяши влажнели глаза. Так ему не хотелось возвращаться из африканской саванны в нашу явь. Но попробуй после такой более чем прозаической реплики вернуть в свое воображение напуганного страуса. Я несколько раз просил Федяшину мать не соваться в наши дела, но натыкался на железобетонный ответ:
– Изделай себе дите и морочь ему голову.
Правда, когда с нами была Лина… Она-то умела управляться с Федяшиной матерью: отводила в противоположный конец двора и там наедине проводила с этой дремучей женщиной душеспасительную работу. Что она говорила, не знаю, но та на несколько дней оставляла нас в покое. А потом снова принималась за свое.
Мы утомились от неудобной позы – сидения на корточках, а суете в муравьином царстве нет конца. Я размышляю вслух:
– И вот так они трудятся изо дня в день. Как ты думаешь? Есть в их возне великий смысл? Они ее понимают? Или это тупая работа, как порой бывает и у людей?
– Им ничего не надо. У них есть все, и мороженое, и шоколад, много-много, – убежденно отвечает мальчик, истолковав мой вопрос на свой лад.
– Федяша, посмотри на это облако.
Мы усаживаемся на землю, трем затекшие ноги, затем, задрав головы, смотрим на удивительное облако. Большой белоснежный пушистый ком легко катится по небу, принимая через каждое мгновение самые причудливые формы. Вот он, по нашему мнению, ангорский кот. Ангорец перекатился через самого себя, превращаясь в голову бородатого человека.
– Черномор, только добрый, – предполагает Федяша.
– Да, он похож, – охотно соглашаюсь я, – и он уже седой. Жизнь его потрепала, и весьма изрядно, многому научила. Теперь Черномор частенько отдыхает на скамеечке у ворот, как старики с нашей улицы. А недавно отставной колдун был в гостях у Людмилы и Руслана.
Меня потянуло назад – в свое детство, там мама и папа, мороженое и шоколад. Разумеется, я и сейчас могу купить и то, и это, но в детстве у них другой вкус. Иной вкус даже у хлеба. Бывало, пошлют тебя за хлебом в магазин, ты несешь домой батон или каравай и, не удержавшись, отщипываешь кусочки от горбушки, и тебе кажется: нет ничего вкуснее на свете.
Федяшина голова устала от фантазий. Он поднимается и бредет к молодому худощавому псу. Это кровный братец нашего Сукина Сына и такой же скандалист. Стараясь подчеркнуть родственную связь двух собак, я наделил его кличкой Пся Крев.
Нас ласково греет последнее осеннее солнце. Я жмурюсь и смотрю по сторонам. Осень становится все ощутимей. Вчера, когда я распахнул в комнате окно, в него впорхнула стайка опавших листьев. Они улеглись на полу, словно у себя в лесу, ярко-желтые пятна. Было как-то ново ходить по такому полу.
Я перевожу взгляд на Федяшу и снова думаю о нем. Вот бегает беззаботный мальчик. О нем беспокоятся взрослые люди. Ради него порой по ночам мать шьет ему что-то из одежки, и без того уставшая на работе. Его балует вся улица. Всякий, кто проходит мимо его двора, считает своим долгом вытянуть шею из-за забора и о чем-нибудь спросить Федяшу.
О, словно по заказу, над забором, точно в кукольном театре, поднимается продолговатая голова отставника Маркина, похожая на огромную редиску. Такое сходство ему придает длинная и жидкая бороденка, ну прямо-таки редискин хвост. И лицо у него багроватого цвета. Бывший подполковник мал ростом, он даже привстал на цыпочки – тянется подбородком вверх. Ему тяжело, у него повышенное давление, вот откуда у Маркина и редискин окрас. А мучает он себя ради двух слов:
– Федяша! Ау!
Федяша хохочет, открыв щербатый рот.
И будто в том же театре, голова Маркина, бросив реплику, исчезает под сценой, а я продолжаю рассуждать. Пройдет лет двадцать, и Федяша сам начнет заботиться о людях. Он отплатит им столь же щедро в ответ на их доброту. Но может сложиться и по-иному. Жизнь трудна, на ее пути немало испытаний, и сохранить веру в людей не так-то легко, озлобиться ой как просто. Они, что и говорить, далеко не ангелы. И что, если Федяша озлобится и впрямь… Нет, об этом не хочется думать.
– Федяша, кем ты будешь, когда станешь взрослым?
– Сторожем в зоопарке, – не задумываясь ответил малыш. – Буду кормить жирафов. С вертолета.
Он уже перевел дух, присев на корточки, теперь что-то царапал щепкой на утоптанной земле.
Я поднимаюсь и, успокоенный, иду к воротам – вернусь к себе, как положено взрослому, через улицу и две калитки.
А вслед кричит Федяша:
– Дядя Нестор, а ты испачкал брюки! Ух как! Тебе попадет!
Это мои лучшие брюки, впрочем, они же единственные, если не считать костюма. Ну и пропесочила бы меня Лина! Но к счастью, она песочит других, может, Эдика и всю остальную свиту. Впрочем, может, к сожалению? А?
– На этот вопрос ответит… – Я пронес перо над списком учеников и задержался возле фамилии «Леднев». У Степана Семеновича последние оценки по моему предмету: двойка и трояк. И те были давно. Я жалел Леднева, не вызывал к доске, но пора, более откладывать нельзя, иначе не выведешь общую оценку за четверть. – На этот вопрос ответит Леднев!
Я готовился к привычному «а я не учил», но, к моему удивлению, Степан Семенович с необычной легкостью для его грузного тела выскочил из-за парты и подошел, нет, так же легко подлетел к висевшей на доске карте Германии. Я его еще не видел таким уверенным в себе, столь решительным, готовым сокрушить все преграды.
– Я как знал, ну, что вы меня сегодня спросите. И учил всю ночь… Почти до утра, – доложил он, счастливый своим предвидением.
– Тогда вам и карта в руку, и указка, – пошутил я, радуясь за ученика. – Итак, в путь! В далекую Германию!
Леднев взял с моего стола указку и энергично ткнул в карту, чуть не продырявив насквозь. Выпад завзятого дуэлянта!
– Еще в середине девятнадцатого века Германия была аграрной страной… – Он шпарил прямо по учебнику, наизусть. – Но к концу века картина резко изменилась. Если в тысяча восемьсот сорок пятом году на заводе у Круппа было всего сто двадцать два человека, то… сэр Джон, ваша карта бита!.. Кх-кх! – Леднев выстрелил из указки. – Товарищ майор, нарушитель скрылся… Капитан Петров, заставу в ружье!..
Я недоуменно смотрел на Леднева, он ответил мне ошарашенным взглядом. На его лбу мгновенно выступила испарина. Выступи с таким номером Ганжа, у меня бы не было никаких вопросов. Ганжа есть Ганжа. Он приучил нас, педагогов, ко всякому. Но степенный Леднев… Впрочем, в последнее время я частенько их видел вместе, Леднева и Ганжу. Ай да Степан Семенович!
– И что же дальше, Леднев? – поощрил я его с иронической усмешкой.
Он вытер ладонью вспотевшую лысину и упавшим голосом произнес:
– Температура воды в Сочи плюс восемнадцать.
Нет, он не хулиганил, тут было что-то иное.
– Леднев, что с вами? – встревожился я под оглушительный хохот всего класса. Из общего веселья выпали только мы трое: я, Нелли и сам Леднев.
– Это все наука, она подвела, будь неладна, – пожаловался Степан Семенович.
– Он записывал на мозги. И дописался! – язвительно пояснила Нелли.
– На корочку, как на магнитофон. – Леднев провел указательным пальцем вокруг головы, будто по звуковой дорожке. – Так учат во сне. Иностранный язык… Говорили по радио. И я подумал…
– Он спал как младенец, а я читала вслух. Поверила, дура-дурой! – зло перебила Нелли.
– С учебником все понятно. Но откуда взялись сэр Джон и пограничники? И сводка погоды? – спросил я, тоже повеселев.
– Наверно, соседский телевизор. Между нами тонкие стены, все равно что из фанеры. У них скрипнет стул, у нас слыхать. Потому я заснул не сразу, кувыркался с боку на бок, – вспомнил Леднев.
– Теперь у него виноваты соседи, – еще пуще распалилась Нелли.
– Леднева, успокойтесь! А вы, Степан Семеныч, возвращайтесь на свое место. В среду явитесь ко мне, на консультацию. Подготовьте урок! Только на этот раз постарайтесь обойтись старым дедовским методом, – посоветовал я, не сдержав улыбки.
– Он уже доучился! До ручки! Опозорил и себя, и меня! – закричала Нелли, побледнев от гнева.
На следующем уроке – это была геометрия – у Ледневой-младшей и вовсе отказали тормоза. По словам очевидцев, она, на глазах у математички, выскочила из-за своей парты, бросилась к отцу и, схватив его тетрадь, порвала ее в клочья, мстительно приговаривая: «Вот тебе, вот! Убирайся из школы!»
Математичка Эмма Васильевна – амазонка с транспортиром – не мешкая, доложила директору, и та поручила мне так же безотлагательно разобраться с Нелли. На перемене я подошел к Ледневой и велел после уроков задержаться в классе, мол, нам следует обсудить кое-что.
Когда я, забрав из учительской свой портфель, пришел в класс, Нелли уже была одна. Одна-одинешенька за своей партой, точно васнецовская Аленушка. Не было только водоема с подлой водой и заколдованного братца Иванушки. Меня она встретила настороженным взглядом. Я поставил портфель на стол и прошелся по классу. Потом, остановившись перед ученицей, спросил, будто заметив ее только теперь:
– Вы Леднева?
– Нестор Петрович, почему вы спрашиваете? Вы же знаете сами, – удивилась Нелли.
– Отвечайте: вы Леднева или некто, забрели сюда с улицы? – повторил я резко.
– Леднева, кто же еще, – растерянно подтвердила стопроцентная Нелли Леднева.
– Значит, это ваш отец – темный неуч, с образованием в четыре класса? А может, и три.