– Неправда! У него восемь классов! – возразила Нелли с обидой за папашу. – А сейчас он учится в девятом! Между прочим, у вас.
– Знаю и удивляюсь. Зачем ему это нужно? В его-то годы? Он что, такой тщеславный?
– Папа не тщеславный. Он наоборот!
– Или его съедает какая-то корысть? – продолжал я, словно не слушая ее. – Может, он полагает, будто аттестат зрелости принесет ему деньги? Кучу бабок, как выражается нынешняя молодежь.
– Уж чего-чего, а деньги для него тьфу! – презрительно фыркнула Нелли. – Он не Петька Тимохин.
Да, есть у меня в классе ученик Петр Тимохин, расчетливый парень, он вечно что-то покупал-продавал, обменивал что-то на что-то. И ничего не давал даром.
– А при чем здесь Тимохин?
– Петька говорит: если бы у него были две жизни, он бы получал две зарплаты. А папа другой. Просто ему хочется знать как можно больше. Он и журналы всякие листает. И смотрит телевизор. «Клуб путешествий» и многое другое.
– Ну и сидел бы перед телевизором. Листал журналы.
– Что вы, Нестор Петрович, что вы?! Ему этого мало. Я взяла и ему загородила дверь, не пустила в класс, сказала: «Только через мой труп» – так он залез в школу по пожарной лестнице. Правда, его подбил Ганжа: «Семеныч, не ищи в науку легких путей!» Но залез-то он сам! Не молоденький, и у него радикулит. Он же водила, в грузовике дует со всех сторон.
– Тогда почему он не вылезает из двоек, если так охоч до наук? – спросил я уже всерьез, покончив с игрой.
– Думаете, они ему даются легко? Как бы не так! Сами же сказали про возраст. А склероз? Вы бы забрались по лестнице с радикулитом? А он полез.
– Значит, Леднева, вашим отцом можно гордиться? – спросил я, глядя ей в глаза.
– Еще как! У меня вот такой папа! – похвасталась Нелли, выставив для наглядности большой (действительно крупный) палец.
Я загнал ее в ловушку, но она не догадывалась об этом, ну, о расставленном мной капкане, и потому смело встретила мой испытующий взгляд. Голубые ее глаза были чисты и ясны и широко раскрыты мне навстречу. Смотри в них – я не боюсь!
– Тогда какого Мефистофеля! – (Не чертыхаться же при своей ученице, вот я и выразился литературно.) – Какого Мефистофеля вы себе позволяете это?! Выживать из школы такого отца! К тому же с шумом и скандалом! И не возражайте! На лестницу-то его загнали вы! Не я, не Ганжа, а вы, любимая дочь! – заорал я на ученицу.
Она остолбенела – видимо, эта несуразица теперь стала для нее очевидной. Как бы ее ослепила, молотком оглушила по темени.
Я взглянул на часы и произнес самым будничным тоном:
– Уже поздно. Пора по домам.
Нелли понуро тащилась за мной по пустынному гулкому коридору, спускалась следом по лестнице, тяжко вздыхала и что-то бормотала себе под нос.
Мы вышли на улицу. Здесь было холодно, неуютно. Над нами низко, едва не касаясь городских крыш, стремительно мчались черные косматые тучи, чем-то похожие на призрачные полчища гуннов. Улица казалась зловещей, за каждым деревом, за каждым столбом мне мерещились угрюмые тени. Бр-рр!
– Не бойтесь, Леднева. Я вас провожу, – сказал я с отвагой.
– Что вы, Нестор Петрович! Я дойду одна! А вам завтра рано вставать. Ходить по наши души, – отказалась Нелли.
– Нет, Леднева, иначе я не засну. Буду волноваться: дошли вы или с вами приключилась беда какая. Мало ли кто встретится по дороге.
– Да вы за меня не бойтесь. Я за себя постою, вмажу сама. Вот так! – И она показала наглядно, как поступит со злодеем, – врезала мне кулаком по скуле.
Я еле устоял на ногах. И вспомнил, как шел недавно по улице, – на проезжей части, на тротуаре стелили новый асфальт, я, осторожно ступая по мягкому, еще вязкому ковру, переходил на противоположную сторону, и тут меня остановил звонкий девичий голос: «Нестор Петрович!» Из кабины громадного катка мне приветливо улыбалась она, Нелли, махала ладонью в грубой рукавице. Такая же могучая, как и ее машина.
– Ну и рука у вас, Леднева, – сказал я, потирая скулу.
– Нестор Петрович, я тихонечко. Показала, чтобы вы за меня не переживали… Очень больно? – Она протянула руку и бережно провела по моей щеке. – Давайте, я это место поцелую, и все пройдет. Так всегда делала моя мама. – Леднева потянулась ко мне губами.
– Не надо, Леднева! Вы меня убедили! Теперь я за вас спокоен, – поспешно заверил я, отшатываясь от доброжелательной ученицы. Не приведи господь, увидит кто-то из школы, попробуй потом объясни.
И все же я, прежде чем повернуть в свою сторону, еще некоторое время стоял, смотрел, как она уходит в темноту. Потом из кромешной тьмы донесся ее голос: «Нестор Петрович, спасибо!»
Я сошел на своей троллейбусной остановке. И сразу мне за ворот упала холодная капля. Начинался дождь. Я выгнулся дугой и замер. Капля поползла по спине не спеша, тщательно исследуя ее рельеф. Наконец она исчезла где-то в моих штанах. С дождем ночной город будто повеселел, будто кончилась томившая его весь день неизвестность и наступила разрядка: так вот оно что – это всего-навсего дождь! Передо мной сверкала моя улица, радушно предлагая пройтись по ее мокрым плитам. Совсем кстати в угловом доме загремел марш из оперы «Любовь к трем апельсинам», и я браво зашагал по тротуару.
Дождь не унимался, долбил улицы и крыши с методичностью дятла, но парочки доблестно стояли на своих местах. Я, как обычно, милостиво приговаривал:
– Вольно, вольно!
Парочки ко мне привыкли, некоторые даже здоровались как со старым приятелем.
Из-под раскидистого орехового дерева весело гаркнули:
– На линии, слу-у-шай! Идет начальник караула!
Я зычно спросил:
– Все ли на местах?
– Все! – дружно ответила улица.
Мне хотелось вот так же дежурить под деревом с девушкой, такой как… Лина.
Она приходила вновь и вновь и в последний раз оставила записку: зачем-то упорно настаивала на встрече. Неужели эта обманщица не поняла до сих пор: я – человек чертовски гордый! Впрочем, я в том никогда и никому не признавался, а ей и подавно – был скромен. Пора кончать с игрой в прятки, иначе получается: ко мне ходят, оставляют записки, а я бегаю от Лины, словно последняя кокетка. Надо будет выкроить время и зайти к Лесику.
Поведать ему по секрету – значит оповестить весь город. И чем строже тайна, тем скорей он ее разнесет по институтским закоулкам и прежде всего вдует в уши именно тем, кому не следует знать в первую очередь. Вот к нему и идут те, кто желает распустить слух. Пошел к Лесику и я.
Лесик третий год учится на четвертом курсе филфака и живет в общаге. По своему обычаю – его он пышно именовал традицией, – он сачковал от первой пары занятий – в эти часы отсыпался или приводил в порядок свои доспехи, потрепанные в амурных битвах, и потому я нанес ему визит в начале дня.
И застал его за штопкой носка. В этой невероятно пестрой паре носков он щеголяет уже второй год. Они – его гордость, импортные носки из Парижа. Лесик отсалютовал иголкой и показал на свой галстук: «Как? Идет?»
– «Ты по-собачьи дьявольски красив», – с чувством продекламировал я классические строки. – Может, ты не знаешь, но я человек очень гордый. Более того, и спесив. Невероятно! Я и сам обнаружил только на днях и был удивлен. Но учти: Лине об этом ни слова.
– Ты хочешь сказать, я похож на пса? – надулся Лесик, не заметив брошенного мной жирного куска.
– С этим дружеским текстом Есенин обратился к Джиму, так звали собаку Качалова. Был такой известный артист, – пояснил я, учитывая невежество Лесика. – А я пришел тебе сказать: я, оказывается, человек чудовищно гордый и спесивый. Представляешь? Я-то, еще недавно слывший скромнягой! Теперь стоит меня задеть, самую малость, я сразу в раж: фу-ты ну-ты. Я-то? Каково? Самую малость, и я фу-ты ну-ты. Но Лине ни гугу. Усек?
– Джим? Ну это еще ничего. Звучит хиппово, хотя и собака, – повеселел Лесик.
Вдруг он вскочил со стула и проворно проковылял в одном носке к стене, приложился ухом.
– Новенькие. Говорят, перевелись из Львова. Две чувички.
Я слышу, как за стеной переговариваются, возможно обсуждая нас, и хихикают, наверное, учитывая слышимость, прыскают в ладонь. Спрашиваю, гну свое:
– Симпатичные? Впрочем, лично мне, гордецу, не до них. Да будь они хоть с «Мосфильма»! Меня интересую только я! Даже не ожидал сам. Такой теперь я гордец! Неописуемо гордый! Но Лине ни-ни. Не проговорись!
Лесик сел на стул и смущенно вздохнул:
– Признаться, я их еще не видел, не дошли глаза. – Он повысил голос: – Я принял ванну, мой друг!
Лесик кропотливо сооружает себе репутацию светского человека. Между тем он не любит мыться. Это я знаю – два года, здесь же, в общаге, мы прожили в одной комнате. Он – неисправимый пижон: обедает в самой дешевой столовой, ковырять в зубах идет к дверям лучшего в городе ресторана.
– Я на днях заключил договор с издательством, – громко сказал Лесик, не сводя со стены охотничьего взгляда. В прошлом году он выдавал себя за киноартиста. – Слушай, Нестор, ты сойдешь за чемпиона Олимпийских игр Владимира Куца.
Всего четыре месяца тому назад меня забавляло фанфаронство Лесика, и я порой охотно принимал участие в его проделках, подыгрывал Лесику. Теперь он был мне неприятен. Но сегодня придется терпеть: он – моя Коровянская, такой же сплетник, только в масштабах города.
– На Куца я не согласен. Подумаешь, олимпийский чемпион! Я для этого слишком горд! Я – Нестор Северов! Меня во сне кадрила сама английская королева. Говорит: ради тебя брошу мужа, принца-консорта. Но я – гордый и не приму ничьей подачки, даже от нее, Второй Елизаветы! Но Лина знать не должна. – Я вдалбливал ему это с упорством строительной бабы, вбивающей сваи.
– И зря! Принцем она бы назначила тебя, а заодно и меня лордом – хранителем печати. А ты заладил: я – гордый, я – гордый, – поморщился Лесик, наконец-то в его голове что-то отложилось. – Нашел чем гордиться.
– Лесик, вчера я и сам этого не знал. И вдруг в себе открыл. Я – гордый! Ты понимаешь? Лесик, ты должен это усвоить, как то, что в червонце десять рублей. Для меня чрезвычайно важно, усвоишь ты или нет, – сказал я многозначительно и затем произнес: – Только это должно остаться между нами. Никому ни слова! И особенно Лине, аспирантке. Даже под страшной пыткой! Поклянись!