– И впрямь никому?
Передо мной был нужный мне Лесик.
– Ни одной душе! И особенно аспирантке Кузькиной. Клянись: это останется между нами!
– Клянусь! – легко, даже весело, соврал Лесик, глядя на меня будто бы безгрешными глазами.
Теперь мне здесь больше нечего делать, можно убираться восвояси. Через час эта весть прокатится по всему институту: Нестор Северов – гордец! Дойдет это и до аспирантки Кузькиной Полины. Надеюсь, узнав такое, она уймется и оставит меня в покое.
Через день я ее увидел сам. Бродил по книжным магазинам, искал новый учебник по Средним векам – и вот она, пожалуйста, шествует по противоположной стороне улицы, а вокруг нее гарцует уже знакомая мне свита. И Лина держится за галантный локоть Эдика.
Я забыл об осторожности и придвинулся к самому краю тротуара. Но к счастью, Лина меня не засекла, проследовала дальше. Да и зачем ей смерды, если она сама королева, не английская, а только для этих парней, и все же…
Я разозлился на себя и решительно свернул на другую улицу.
Под ручку с Эдиком – еще полбеды. Признаюсь, днями – но на самом-то деле это случилось уже поздним вечером – я, и сам не зная зачем, подошел к дому Лины, принялся бродить вокруг да около, выписывая сложные вензеля. Не удивлюсь, если это было ее имя. Пока я вникал в смысл этого рисунка, из подъезда вышел Эдик с помойным ведром. Я едва успел спрятаться за ближайшим деревом. В руке Эдика несомненно было ее ведро, Лины. Не ходит же он в гости со своим помойным ведром? Не ведая о затаившемся соглядатае, Эдик направился к металлическому контейнеру, вытряхнул в бак мусор Лины, точно свой собственный, и ушел в дом, словно к себе. После столь выразительно интимной сцены – она ему доверила свой мусор! – мне не осталось ничего другого, как с горечью покинуть ее двор. Будто я их застал в одной постели!
Лесик сочинил анекдот и запустил на институтскую орбиту. Его действие развернулось в одной из городских столовых. Нестор Северов взял на первое борщ и, приступив к трапезе, обнаружил в ложке лавровый лист, оскорбился, вызвал здешнего повара и якобы возмущенно заорал:
– Как это понимать? Как гнусный намек?!
Анекдот мне передал знакомый – студент четвертого курса, случайно встреченный в троллейбусе. Он сидел за моей спиной и, подавшись вперед, обдавая мой затылок жарким дыханием, описал эту историю в мельчайших подробностях и, возможно, кое-что добавил от себя. Потом он начал возмущаться, но ему, видимо, было смешно самому, Лесик хватил лишку, переборщил, если уж был упомянут борщ, – ударил в больное место. Я рассвирепел, обещал превратить Лесика в колоратурное сопрано. Для Лесика это будет концом его общественной деятельности, она у него была тесно связана с этой плотью. Студент тут же вызвался в черные вестники – он охотно передаст мои угрозы зарвавшемуся сочинителю анекдотов.
Прошло две недели с начала моей работы. Я в очередной, третий раз иду на урок в шестой класс. За это время я исходил десятки километров по гремящим заводским цехам, зыбким трапам строек, те садистски поскрипывают под ногами, испытывая нервы неискушенного человека.
Из хождения по цехам и трапам особой пользы я не извлек – вернул в класс двух сбежавших учеников, ровно столько покинуло школу, уравняв таким образом баланс. Попытки удержать ребят не увенчались успехом. Один из ушедших откровенно сказал:
– Не распинайтесь, Нестор Петрович, не расходуйте зря энергию и время. Все равно ничего не выйдет. Я сам понимаю, что такое учеба и для чего она нужна. Вы даже не представляете, насколько я понимаю это. Но у меня прибавилась семья – приехала мать и родился сын. Я должен построить дом. Через год я вернусь и окончу школу. И бегать за мной тогда не придется. Я не из таких. Все! До следующего учебного года!
Другой, широкоплечий красавец Лазаренко, только добродушно засмеялся, когда я пришел к нему домой и потребовал объяснений.
– Нестор Петрович, будем калякать откровенно. Сколько вы зашибаете со своим высшим образованием?
Я оторопел – столь циничен и безжалостен был мой, теперь уже бывший, ученик.
– Семьдесят рублей, – пролепетал я, стесняясь своих на самом-то деле пятидесяти двух, столько мне выдали за минувший месяц.
– А я – сто сорок! Стоит ли продолжать разговор?
Крепкие зубы парня сверкали, прямо-таки слепили глаза. Им нипочем любой житейский орешек, какой ни подсунь. Хоть из железа – разгрызут и выплюнут тебе под ноги. Серые глаза смотрели ясно, не ведая сомнений. По квартире хлопотливо сновала его крутобедрая уютная жена. В ногах, хватаясь ручонками за войлочные туфли, ползал пухлый карапуз. Идиллия! Хоть рисуй плакат. Только добавить сюда сберегательную книжку и призыв: «Храните деньги в сберегательной кассе!»
– Стоит ли, Нестор Петрович?
– И какая же у вас специальность? Вы – министр? Извините, у меня из-за таких, как вы, память стала дырявой, будто старые башмаки, видно, я ее износил, – спросил я, отчаявшись.
– Я – литейщик. И лично мне это впору, мой размер!
– Да, пока вы молоды и здоровы. Сейчас вам в вашем литейном пекле и впрямь все нипочем. Хоть полезай в печь! Но, увы, вы обычный смертный, и если вас свалит болезнь? Надо будет искать другую профессию, скажем, сидячую. В жизни, Лазаренко, бывает всякое. Тогда как? У вас, между прочим, на плечах семья.
Мне бы истошно орать, возмущаться, топать на этого самоуверенного молодого мужчину! Звать, наконец, на помощь соседей. Однако вместо этого я понес чушь, под стать ему, даже понимая: не то, не то, я говорю совсем не то. Ведь я-то знаю: не деньги главное в жизни.
– Я-то заболею? Ну вы загнули, вам бы писать книги! Посмотрите! – Парень повел плечами, под белой футболкой заходили упругие мышцы.
Глядя с завистью на их игру, я понял: теперь потерял Лазаренко навсегда – этот здоровяк неуязвим для моих худосочных аргументов. И сам я в его глазах жалкий хиляк.
Так я думал, покидая его дом похлебавши несолоно и вообще кисло и горько. Но оказывается, жизнь написала для нас с Лазаренко свой собственный сценарий. В тот же вечер меня сорвали с урока – в дверь заглянула секретарша, у нее был всполошенный вид.
– Нестор Петрович, вас срочно к телефону!
«Что-то с Линой!» – испугался я и поспешил в учительскую.
– Что-то с Лазаренко, – говорила секретарша, еле поспевая за мной. – Звонит его жена. Кричит, а что случилось, не поймешь. Требует вас!
В учительской я схватил лежавшую на столе телефонную трубку, назвался и услышал в ответ истерические вопли:
– Вы накаркали, сглазили и укатились, а Вите стало плохо. Теперь он в больнице. И все из-за вас!
– Я не колдун! Не злодей. Я желал ему добра. А что говорят врачи?
– У него какой-то перитонит. Сделали операцию. С этим, наркозом. Теперь ему обещают перелить кровь. Что же теперь будет, Нестор Петрович? Вы же учитель, знаете все.
Для семьи, где редко случались болезни, и то по мелочам, это происшествие, конечно, было адским кошмаром.
– Не пугайтесь, скоро ваш муж будет здоров, как Геракл. Я сам отдам ему кровь. Свою кровь, – пообещал я в запале.
И тут же подумал: а что, Нестор, это идея! Забрезжила неясная, будто в тумане, возможность вернуть Лазаренко в школу, пока лишь некий намек.
Я узнал номер больницы и рано утром, почти не спав, побежал в хирургическое отделение. Заведующего еще не было, и я пооколачивался возле дверей его кабинета, вызывая подозрения у протиравших пол санитарок. Когда он пришел, я прошмыгнул за ним в кабинет.
– Вы чей-то родственник? Практикант? – спросил он, облачаясь в белоснежный халат.
– Я – педагог, – ответил я многозначительно, будто назвал пароль.
И поведал: мол, так и так, есть у меня ученик Лазаренко, ныне ваш пациент, пренебрегающий учебой. И вы должны ему перелить мою кровь, именно мою и только мою, с ее лейкоцитами и эритроцитами.
– Почему непременно вашу? – осторожно спросил хирург, явно сочтя меня ненормальным и стараясь не доводить до буйных поступков.
– Понимаете, у нас, Северовых, в крови неуемная тяга к знаниям. Это как бы наш фамильный знак, – пояснил я как можно разумней.
– Так, так, и вы полагаете, будто ваша фирменная кровь позовет этого ученика в школу. – Он изображал глубокий интерес.
– Я не полагаю, я уверен, – перебил я, может, не очень вежливо.
– Но видите, какая штука: у вас, возможно, разные группы крови. Ваша может не соответствовать нашим целям. – Вот так, наверное, осторожно он работал скальпелем.
– Если нужно, моя группа будет соответствовать! – заверил я твердо.
И видимо, немножечко агрессивно, переборщил в общем, – он начал меня успокаивать:
– Хорошо, договорились, у вас возьмут и кровь, и все, что еще пожелаете! Вот звоню в вашем присутствии. – Он снял телефонную трубку и набрал номер. – Лаборатория? Сейчас к вам явится больной. То есть донор. Отнеситесь к нему со вниманием. Со вниманием! Вы меня поняли? Со вниманием, черт побери! Я, кажется, выразился более чем ясно… Теперь вы довольны? – спросил он, положив трубку.
– Доктор, я не псих. Если вы не сделаете, как я прошу, Лазаренко никогда не вернется в школу… Доктор, давайте попробуем. Пусть это будет нашим экспериментом. Авторство ваше.
Мое ничем не подкрепленное заверение в собственной полноценности, похоже, его несколько успокоило. А может, его успокоило то, что я до сих пор не пустил в ход руки и зубы.
– Первый этаж. Комната номер шесть, – коротко бросил хирург.
– Я не сумасшедший, – предупредил я и пожилую медицинскую сестру. На всякий случай. Пока я плутал по больничным коридорам и лестницам, хирург мог ей наплести все, что угодно. Тоже по телефону.
– Сумасшедшие все остальные, а мы с вами нормальные и очень умные, – философски заметила медсестра, готовя свои инструменты.
Потом, отлеживаясь на кушетке, я остыл. Конечно, моя затея была бредом сивой кобылы. При чем тут кровь, когда вся соль заключена в генах? И так всегда! Сперва я совершаю несусветную глупость, и только после берет свое слово мой тонкий, изысканный интеллект. Наломав дров, я все же вышел сухим из воды. Хирург мог бы позвонить в психушку, и приехали бы санитары, с руками как у горилл… А может, он позвонил. И эта процедура со взятием крови, и отдых на кушетке – всего лишь способ меня задержать до прибытия бригады.