Я встал, надел пиджак и взял свой неизменный портфель.
– Уже заскучали? Ладно, идите. Но постарайтесь обойтись без нагрузок. По крайней мере, на сегодняшний день. А лучше поваляйтесь дома с книгой или перед телевизором, – посоветовала медсестра.
Но куда там! На сегодня у меня намечены два завода, стройплощадка и одно фабричное общежитие. И ничего не отложишь на завтра. Завтра меня ждут на других объектах. А вернее, никто не ждет. Я должен туда ворваться как ураган. Или проникнуть лисой.
Вечером я еле, словно на чужих, непослушных ногах, притащился в школу и на уроке в шестом классе позорно задремал – и будто для этого не предпринимал ничего такого, всего лишь подпер отяжелевшую голову правой рукой, для надежности что ли, она соскальзывала с ладони, и я подпирал ее снова и, представьте, незаметно перешел в сон. Сплю и точно издалека да еще сквозь толстые стены, свинцовые (почему-то я так решил во сне), слышу, как кто-то вещает на весь класс:
– Наш Нестор еще пацан! У него на губах не обсохло молоко. То, что осталось от мамки.
Да это никак разоряется Нехорошкин. Его я в первый день наградил полновесной двойкой, и теперь он мстит, основательно, сладострастно! Мне хотелось проснуться и крикнуть им всем в лицо: «Неправда! Я уже взрослый!» Я пытался разомкнуть веки, открыть рот, но их словно смазали хватким синтетическим клеем.
– Малец он, еще малец. – А это Маслаченко, тот, у кого вата в ушах. Сейчас добавит: «Он и водку-то пить не умеет, видел сам».
Однако Нехорошкин, видать, не наговорился вдосталь и перебил Маслаченко:
– У парня опыта, извините, капнул воробей, а мы ему палки в колеса. Я предлагаю взять над историком шефство, но для него незаметно, иначе будет обида.
– Есть же у него свой девятый. Пусть тот на него и поишачит, – возразили ему из класса.
– У них своя башка, у нас своя, – вмешался Авдотьин. – А ты если еще будешь спать у историка, на его уроках, я тебе надеру уши!
– А чо, ему можно, а мне нельзя? – обиделся возражавший.
– Мужики! Вот в войну были ребята, назывались «сыны полка». Я даже читал книгу про одного такого. Давайте и мы Нестора усыновим! Он будет у нас сыном класса!
Смешно! «Сын шестого класса!» И предлагавший был самым юным в школе. Ему-то от роду было лет пятнадцать, а может, и меньше того – тоже мне папа.
– Ну, довольно, – снова подал голос Нехорошкин. – Главное – дисциплина на уроке и не морочить историку голову. Не учил – признайся сразу. Он и так не успевает с новой темой. Начинает рассказывать, а тут звонок. Понимать надо, человек только начинает жить. Это его первые шаги, которые самостоятельные. Топ-топ!
– Егор! Он, может, слышит все. Ты бы умолк. – Это смущенный голос старосты Надежды Исаевны.
– Да спит он. Ухайдаканный до самого пупка!
Я ощутил на щеке чье-то теплое дыхание, с примесью табачного запаха, – кто-то подошел, нагнулся, глянул на мое лицо.
– Точно кемарит. – А это снова Авдотьин.
– Я сегодня видела жену Лазаренко. Говорит, Нестор обещался отдать свою кровь ее Витьке. Видать, и отдал, сам без крови остался. Витька всю вылакал до капли. Вурдалак! – сказала дева, опоясанная оренбургской шалью.
Наверное, мне все это снится. Значит, я сплю прямо на уроке, а это непозволительно для педагога. Усилием воли я разлепил веки, встряхнул головой, избавляясь от вязких пут Морфея. И обвел взглядом класс. Ученики сидели кроткие, тихие, будто ничего и не было. А может, не было и впрямь? Мне приснилось – в таком противозаконном сне могли привидеться не одни Нехорошкин в компании с Маслаченко, но и сам завгороно.
– Кто ответит на вопрос: когда я впервые поцеловал Лину? – выпалил я спросонья.
Но в классе ни единого смешка. Только, не вставая с места, попросил Авдотьин, и совершенно всерьез:
– Нестор Петрович, повторите. Не совсем понятен вопрос.
– Повторяю: в какие годы правил Калигула? – исправился я, окончательно взяв себя в руки.
И дальше урок без малейших запинок покатился по отведенному желобку. Трое честно отказались отвечать и не морочили мне голову неуклюжими уловками. Трое других добросовестно пересказали заданную тему. Прошло двадцать минут, а я еще не сделал ни одного замечания. Белобрысая обладательница мохнатой шали и та обуздала свой язык. Для нее это было равносильно подвигу. В следующий раз она не выдержит, но сегодня вместе со всем шестым эта ученица шефствует надо мной и скорее лопнет от избытка слов, нежели выпустит хоть одно на волю. Ее щеки будто бы даже раздулись под напором невысказанного, казалось, вот-вот оно прорвется сквозь плотину – зубы, но она крепко сжала рот, помогала мне.
Я встал из-за стола и подошел к окну, одобрительно кивая отвечающему. В черном стекле отражался весь класс. Я видел Нехорошкина. Он уткнулся в учебник – подзубривал урок.
Еще час назад я считал себя умнее и значительнее этих людей. Я оказывал им одолжение – учил их. Сегодня они сами преподали мне урок человечности. И оказывается, они ежедневно учили меня, учили на каждом шагу. Они делали это тонко и деликатно, а я заметил только сегодня, слепец. Я вспомнил, как на первом уроке мысленно их клеймил невеждами, и мне стало стыдно. «Ба, да рассказчик никак снова впал в сантименты, распустил слюни и приукрасил этих людей», – скажет кто-то. И может, он будет прав, а может, и нет. С той поры по моей судьбе всей массой прокатилось более полувека, но я по-прежнему слышу их голоса («И тут ее парень по фамилии Потемкин…» И это о Екатерине Великой!) и вижу их доброжелательные лица, точно это было вчера.
А сейчас мне хотелось загладить вину, я старался подать им новый материал как можно доходчивей, интереснее, чем обычно, прямо-таки по кирпичику вложить им в мозги. Я перевоплощался перед ними в героев исторических событий и, скрестив на груди руки, показывал, как кровавый Нерон стоял на балконе своего дворца и взирал на подожженный по его приказу Рим. Через четыре года его подданные, устав от тирании, восстали против своего мучителя. И тот, будто бы решив покинуть этот мир в эффектной сцене, приказал рабу его убить. Когда я, играя роль Нерона, картинно закричал воображаемому рабу: «Убей меня! Убей!» – в коридоре поднялся переполох, там затопали, дверь моего класса распахнулась, и на пороге возникла встревоженная географичка, из-за ее плеча выглядывали ученики.
– Нестор Петрович, что-то не так?
Я ответил:
– Не беспокойтесь! Я среди друзей.
Она ушла в свой класс, в коридоре воцарилась тишина, а я закончил сцену выспренно, но понизив голос, произнес якобы последнюю реплику Нерона: «О, какой артист погибает во мне!»
Девица с шалью не удержалась и захлопала в ладоши.
– Ну что вы! Это в Нероне погиб артист, и вряд ли значительный, а я всего лишь учитель, – сказал я как можно скромней.
На этот раз после звонка я не спешил удрать из класса, задержался, отвечал на вопросы, не вместившиеся в тесные рамки школьного учебника. А верзила Авдотьин составил мне компанию, проводил до учительской.
– Нестор Петрович, вы даже не представляете, я книжки читаю, как работаю на конвейере, одну прочел, беру другую, – откровенничал верзила, – а жена, представляете, против.
– Почему? Она – ретроград?
Авдотьин побагровел и, что я от него уж совершенно не ожидал, застенчиво потупил глаза:
– Нет, она из станицы. Говорит: «Станешь ученым, бросишь меня».
Он хотел рассказать об этом как о смешном случае. Но вот застыдился неожиданно для самого себя.
– И вы действительно бросите?
– Никогда, она лучше всех!
Положим, лучше всех другая. Но я не стал спорить, тем более сегодня, когда мы все стали друзьями.
– Вот закончите школу и куда дальше? – спросил я с искренним интересом.
– А дальше я стану историком. Буду изучать науку, как Тарле.
О да, такой твердо прошагает весь путь на своих ножищах! И там, где будет не по-человечески трудно, он вытрет рукавом пот, стиснет зубы, но добьется своего. Мне бы его уверенность и волю.
– Желаю успеха, будущий коллега!
– Спасибо!
– Счастливого пути!
Он улыбнулся благодарно. Нет, не будет ему легко. Гигантская ноша легла на его плечи, и лицо у него, если приглядеться, осунулось. Дай ему сил, как говорят, не споткнуться под этой ношей и донести ее до финишной черты.
– Пойду. Подзубрю до звонка грамматику, – сказал Авдотьин, – она дается потрудней.
Он пошел по коридору в свой шестой. Я вспомнил о нем на уроке в восьмом «В». Такие же Авдотьины сидели и здесь, в классе. Я впервые почти физически ощущал, как нелегко этим парням и девчатам. Смог бы я, отстояв день за станком, пересесть за парту? А они вот смогли.
Размышляя, я пропустил мимо ушей ответ ученицы. Она замолчала и смотрела выжидающе: ну что, мол, я заработала, учитель? Я тоже помалкивал, только озадаченно: какую этой девушке ставить оценку? Занизишь – будет несправедливо. Завысишь – сам покажешься неучем. «Рискну, спрошу дату, ответит – ставлю пять», – пошел я на мировую с самим собой.
Девушка не моргнув ответила – не подвела.
– Садитесь. Пять!
Я вызвал тощего курчавого парня.
– Не успел я, Нестор Петрович. Завяз в математике, угробил на нее, будь она неладна, весь обеденный перерыв.
Он заранее взъерошился в ожидании двойки. Этот парень работает бетонщиком. Я каждый день прохожу мимо его стройки и нередко вижу, как он, запорошенный серым цементом, орудует лопатой.
– В среду, на консультации, расскажете этот урок. Иначе двойка. Уговор? – сказал я, щедрый, словно загулявший купец, только что не ударил с ним по рукам.
Курчавый изобразил на длинном лице гримасу: надо же, пронесло! Я попытался вытащить к доске курносую круглощекую девушку-прядильщицу, но результат был тот же – вчера она почти до утра прободрствовала над сочинением «Образ лишнего человека в русской литературе» и на мой предмет не осталось и минуты – пора было мчаться в цех.
– Назначаю вам свидание, там же, в то же время, в среду, – произнес я с шутливой галантностью, вызвав на ее щеках легкий румянец. Не то от радости, мол, обошлось без последствий, не то его вызвал мой опрометчиво игривый тон.