«Не важно, когда они ответят, – убеждал я себя. – Главное, будет выучен урок». Впервые я чувствовал себя в классе легко и свободно, меня так и подмывало, так и тянуло обратиться к затасканному сравнению: «словно рыба в воде». Однако я удержусь от этого штампа, к тому же следует учесть мои сложные отношения с той самой водой, однако ощущение было похожим, с точки зрения рыбы конечно.
Мне даже понравилось это занятие – учить. Ну что ж, с аспирантурой у меня ничего не вышло, но тем не менее история снова была со мной. Небогатое содержимое учебников я, войдя во вкус, украшал живописными эпизодами из сочинений Костомарова, Ключевского, Карамзина. Мои ученики слушали с жадным вниманием, они мне верили и простосердечно надеялись: Нестор Петрович научит их многому и самому необходимому, только надобно набраться терпения и впитать в себя каждое сказанное им слово. И упаси меня бог эти надежды обмануть. Старайся, Нестор Петрович, смотри не оплошай!
На один из моих уроков в гости ко мне заявилась Екатерина Ивановна, наш директор. Помнится, это было в девятом «Г». «Нестор Петрович, вы не возражаете?» – «Ну что вы?! Я польщен, милости просим!» Она пристроилась на задней парте и отсидела все сорок пять минут, не вмешиваясь в ход событий. А они были – какой же урок без двоек и нарушений дисциплины, но легких, легких… Школьное начальство на моем уроке впервые – до сих пор оно меня обходило стороной, не трогало. Визит директора, видно, означал: все, срок, отпущенный мне на акклиматизацию в школе, истек и теперь спрос с меня будет строг, как и с бывалых учителей.
Потом мы с Екатериной Ивановной зашли в ее кабинет, и там она вынесла приговор моему уроку.
– Дебют у вас неплох. Поздравляю! – сказала она, усадив меня на старый дерматиновый диван и усевшись рядом. От нее исходил приятный аромат духов, не вяжущийся, в моем представлении, с понятием «директор». – Новый материал вы излагаете красочно и понятно, – продолжало благоухающее начальство. – Во всяком случае, стараетесь. И лично я не скучала, вспомнила кое-что из забытого, освежила память. Словом, провела время с пользой. Вот только вы все время бегаете по классу, мельтешите перед глазами. Ученикам трудно сосредоточиться на вашем рассказе, их зрачки, я обратила внимание, мечутся туда-сюда, сюда-туда, следом за вами. И еще, Нестор Петрович, как говорится, нельзя ли убавить звук? Вы кричите так, будто вас пытают, слышно на улице. Участковый не знает, что и думать. Мы тоже. Вы нас уже один раз перепугали со своим Нероном. Спокойнее, Нестор Петрович, спокойнее. Пока все идет как надо.
А вот финал истории с Лазаренко. Я было выбросил его, отщепенца, вон из сердца и головы. Опыт с переливанием крови явно закончился сокрушительным провалом, я скрывал этот случай, опасаясь насмешек. А он, невольный единокровник, вдруг недели через две завалился в школу перед началом моего урока, возник передо мной у дверей класса, точно вышел из стены, и попросил:
– Нестор Петрович, можно я посижу на вашем уроке?
– Можно. И на моем. И на других. Вас из школы никто не исключал, вы по-прежнему в наших списках. Пока в списках. – Надеюсь, мое лицо казалось бесстрастным, зато ноги были готовы пуститься в пляс.
– Насчет других еще не решил, а на вашем бы хотелось.
После урока он снова подошел ко мне.
– Пожалуй, посижу и на географии. – Он прятал взгляд, боялся, как бы я не счел его малодушным.
– Сказать, Лазаренко, честно?
– Валяйте!
– Я этому очень рад. И вас уважаю. Вы переломили свой апломб, вот так, через колено. Хрясь! – Я показал, как он это проделал. – С победой, Лазаренко! Знаю: она вам далась не просто.
Так он вернулся в школу. А я подумал: может, и впрямь в нем взыграла наша бурная северовская кровь, охочая до знаний? Может, хирург такой же чудак, как и я, и выполнил мою идиотскую просьбу? Перелил, хитрец этакий!
Вернувшись как-то из школы, я обнаружил в своей комнате гостя. Он был мне знаком и вместе с тем незнаком. Я хорошо знал эту физиономию и худую щетинистую шею. Но вот брезентовую куртку и резиновые сапоги видел впервые. Следовало проверить: он ли?
– Коська, ты?
– Разумеется, это я, реальный, без подделок. Могу предъявить документы. Командирован за наглядными пособиями и прочим учебным инвентарем, – ответил Костя, мой бывший однокурсник, ныне учитель из станицы Петровской. Это его снимок Лины лежал в моем столе. – Впрочем, не ты один в пучине сомнений. – Он указал глазами на угол комнаты.
Только сейчас я заметил бабу Маню. Она притулилась в углу на табуретке и, прижав к груди веник – замену берданке, тихонько похрапывала.
– Сторожит твое добро, – засмеялся Константин, – даже не позволила снять куртку. «Бабуся, – говорю, – ведь в случае чего куртка-то останется в залог». – «Вот это и подозрительно», – отвечает. И заступила на пост.
Он стянул куртку из толстой грубой ткани, похожей на брезент. Та гремела, будто жесть.
– У нас потоп, вечная беспутица. Без нее да резиновых сапог смерть. – Он повесил куртку на спинку стула и сладко потянулся. – Пожалеем сторожа? В конце концов, она выполнила свою боевую задачу. Я так ничего и не спер.
Я потряс бабу Маню за плечо.
– Неужто утро?
Хозяйка зевнула и тут же перекрестила рот. Здесь, очевидно, по бабкиному мнению, находился вход в ее безгрешную душу, и она обезопасила себя от беса – мол, поторкается и отвалит в свой ад, скрипя зубами от досады.
– Баба Маня, спасибо, вы уберегли моего друга. На улице ошиваются какие-то подозрительные субъекты, небось хотели выкрасть Костю. Да побоялись вас. Вернее, вашего веника.
– А кто его знает! Может, он – вор, – простодушно возразила бабка, не поддаваясь на мой сарказм, и, уходя к себе, добавила свое фирменное: – На базаре сказывают всякое.
Нам безусловно хотелось есть и вообще посидеть – почирикать за столом. Я принес из кладовки, игравшей в этом доме роль холодильника, свой скудный провиант – ломоть вареной колбасы и плавленый сырок. Я еще в детстве заметил: если даже самую непритязательную, скучную еду назвать провиантом, как, например, поступал Жюль Верн, она обретет более высокое значение и приятный вкус – выходит, дело только за нами. Костя последовал моему примеру – извлек из своего походного рюкзака бутылку анапского «Рислинга» и шмат домашнего сала. Завершающий мазок на наш натюрморт нанесла баба Маня, молча и будто бы оскорбленно положила перед нами пару соленых огурцов, несколько холодных картофелин, поставила дополнительный стакан для моего гостя и удалилась к себе. Стол был накрыт! Мы выпили за встречу, и я сказал, упреждая неприятные вопросы, сразу ставя все точки исключительно над всеми «i»:
– Костя, мне крупно не повезло! Я тоже корячусь в школе. Проехал мимо аспирантуры, а вернее, меня провезли, носом по паркету. И взяли другого, точнее другую.
– Знаю, это Лина, – спокойно ответил Костя. – Я заходил в институт, искал тебя там. И мне рассказали, а Лесик описал в красках. Не вижу повода для трагедии. Не ты, так Лина. Какая же она «другая»? Она наша! Или уже не наша? – Он подался вперед над столом и заглянул мне в глаза. – Все понятно! Лина или аспирантура? Выбор сделан: аспирантура! Бедная Лина!
– При чем тут аспирантура? Она от меня скрывала, копала тихой сапой. Я бы ей уступил сам, – пробормотал я с незаживающей обидой.
– Почему бы вам не встретиться, не поговорить по душам? Теперь! Пыль улеглась, притушены страсти, можно все обсудить без эмоций и обид, – предложил Костя, будто речь шла о сущих пустяках, а сам я валял дурака.
Иногда я завидовал таким, как он. У них в жизни все просто, почти до примитива, и нет мучительных забот там, где они есть у подобных мне, по их мнению инфантильных, закомплексованных… Кто мы еще? Ага, психи, пытающиеся собрать слона из мух и мосек.
Помнится, кончались лекции, закрывались книги, конспекты лекций – вместе с ними исчезали и Костины заботы. Он безмятежно отсыпался или шел на свиданье. У меня же все только начиналось: следовало что-то уточнить или дополнить из той или иной, вовсе необязательной для остальных монографии, насилуя уставшие мозги. Летом Костя подрабатывал пионервожатым на Черном море и заодно отдыхал, а я нанимался на археологические раскопки в Тамани и рылся в земле под палящим южным солнцем.
Вот и сейчас у него все в жизни ясно и безоблачно – преподает в сельской школе, и больше ему ничего не нужно. А я, если честно, до сих пор все же никак не найду своего места.
– Время позднее, нам пора баиньки. У тебя завтра, а верней, уже сегодня полно деловой беготни, а я тебе помогу, помотаюсь с тобой по городу в одной упряжке, – предложил я, уходя от скользкой темы, все равно он меня не поймет, как ни старайся.
У нас на двоих была односпальная железная кровать, но два байковых одеяла: мое собственное и как бы казенное, хозяйкино – целое богатство.
– Я буду спать по-мексикански, – сказал Константин. – Замотаюсь в одеяло и покемарю на полу.
Спорить с ним не было смысла – он был упрям. Но, видать, этот экзотический способ ночевки оказался не для его цивилизованных боков. Снизу, с пола, доносились шорохи и тяжкие вздохи – Костя ворочался на жестких неровных половицах, стукался о них локтями.
– Надеюсь, теперь ты понимаешь принцессу на горошине? – спросил я со своей почти барской постели не без намека на месть: ты разбередил мою рану, и я кручусь штопором, ввинчивась в подушку, не могу заснуть, так вот тебе за это! А заодно и за твою гордыню, тоже мне, нашелся мексиканский пастух. – Константин на досках! – не удержался я от шутки, такой уж был соблазн.
– Не в этом дело, – серьезно откликнулся Костя, не оценив моего юмора. – Я вот о чем думаю: а вдруг мы на Земле последнее поколение? Были люди, и их не стало. И мы – последние. Мир-то наш все время на грани, только и жди обвала. Кто-то спятит и ткнет пальцем в кнопку – и привет! На Земле тишина и одни руины. А лет через двести, тысячу, не важно, явятся гуманоиды из иных галактик, может из нашей, и скажут: «Давайте-ка покопаемся, посмотрим: какие они были, земляне?» Пороются в нашем хламе и разочарованно протянут: «Батюшки, они были такими? Всего-то-навсего? Как им не совестно, этому человечеству, прожить десятки тысяч лет, а может, и сотни тысяч, и не оставить после себя ничего путного? Вечные склоки, войны. Ну разве что расщепили атом. И то ради войн. Исчезли? Туда им и дорога!» Нестор, мне стыдно перед инопланетянами! Они правы! Мы действительно уйдем, так ничего не сделав толком. – Итак, зацепило и его, он будто проснулся, открыл глаза и вдруг обнаружил: в жизни не так-то все просто и очевидно, как ему казалось раньше.