– Чего шумишь? В парке твой Генка! Танцует!
Увы, сошлось! Старуха была ни при чем, и все же я сгоряча не удержался от гадости:
– Что же вы, бабуся, распустили и внука, и петуха? Не лучше ли их держать на цепи? И того и другого!
В парке пахло мужским одеколоном «Шипр» и женскими духами «Красная Москва». Я миновал центр парка и спустился в его нижнюю часть.
Здесь, в дальнем углу, образовав симпатичное полукольцо, стояло несколько клеток – подобие маленького зверинца. В крайней жил молодой, но уже обозленный на всех и вся сухощавый интеллигентный волк.
По соседству с ним обжора-медведь с ловкостью циркового артиста глотал булки и горящие сигареты – угощение от выпивших гуляк. Дальше разместились хорошенькая белозубая лисица, беркут и черепахи.
Зверинец соседствовал с танцевальной площадкой. Томная мелодия танго раздирала души его узников, и особенно очаровательной лисице, прямо-таки созданной для любви, и надменному беркуту, медленно и зло сгорающему от страсти к далекой орлице. Обжора-медведь присаживался у прутьев клетки и, по-бабьи подхватив щеку, начинал горевать. Даже сдержанный волк и тот тихонько подвывал лирической теме, хотя он-то никогда и никого не любил. Только черепаха отвлеченно ползала в ворохе опавших листьев, словно глухая.
Я сочувственно потоптался у клеток и повернул на звуки танго.
Народу на танцевальной площадке пока собралось не больно-то густо – и время еще было ранним, вечер только начинался, да и сами вечера стали прохладны, – по ее асфальту шаркали всего лишь четыре пары энтузиастов, и одну из них составил мой ненаглядный Ляпишев вместе с высокой угловатой блондинкой.
Пока я покупал входной билет, радиола грянула знойный фокстрот. Ляпишев ретиво затрусил по площадке, толкая партнершу спиной вперед. Та судорожно ухватилась за его большой палец. Вторым, левым, большим пальцем Ляпишев пижонски подпирал ее спину. Он упоенно финтил, пытаясь выписывать замысловатые фигуры и наступая на ноги своей терпеливой даме.
Я уселся на скамью, грозный, как неотвратимый суд. Заметив меня, Ляпишев поспешно направил партнершу в дальний конец площадки. Радиола притихла – наступила глухая пауза. Я не торопясь двинулся к ученику. В тишине, будто в вестерне, угрожающе звучали мои четкие шаги – приближался час расплаты! Ляпишев задрал голову и с преувеличенным интересом показывал своей девушке на макушки деревьев. Но она не сводила изумленных глаз с его лица, не понимая его маневра.
– Смотри сюда, говорю, – сердито шептал Ляпишев. – Приперся мой классрук. Сейчас поднимет хипеж.
А я – ну прямо комедия! – уже стоял рядом и слышал каждое его, как оказалось, опрометчивое слово.
– Ляпишев, вам не жаль площадку? Вы ее, наверно, уже протерли до дыр! – Я наклонился и, будто бы озабоченно, посмотрел себе под ноги.
– Нестор Петрович! И вы здесь?! Люся, Нестор Петрович – мой самый любимый учитель! Представляешь? Смотрю, а это он!
Можно подумать, я для Ляпишева был самым дорогим на свете человеком. Мое появление – и где? на танцах! – привело его в неописуемый восторг. Он так и соврал своей девушке, не стесняясь моего присутствия. Да вот беда, такой мощный заряд эмоций был израсходован без пользы для самого канонира.
– Разрешите похитить вашего кавалера? – расшаркался я перед его партнершей. – Через минутку я вам оного верну.
– Ой, берите на сколько хотите! – смутилась девица.
Я отвел Ляпишева в сторону и словно бы простодушно спросил:
– Ну? И как будем жить дальше?
– А что я сделал? Выходит, рабочему человеку уже нельзя и отдохнуть?! Сегодня, между прочим, воскресенье. Где, спрашивается, справедливость? – Ляпишев даже глянул в мусорную урну, точно в поисках той самой упомянутой справедливости.
– Я не об этом. Я имею в виду петуха.
– Какого еще петуха? У меня есть будильник.
– Вашего. Почему он у вас не привязан? Носится по всему двору.
– А-а, вон вы о чем! А я-то… Но зачем петуха на цепь? С какой стати? Он колоссальный петух, стережет добро лучше всякого пса. Его боятся все собаки и уважают… Он и вас?.. Вон вы о чем, а я думал об этом…
– А что об этом говорить? Тут все яснее ясного. Танцуйте! Учеба – ваше личное дело. Петрыкину объясним: дескать, пока вы там вкалываете во вторую, Ляпишев фокстротирует в парке, вот-вот протрет подошвы. Но они его собственные, и он с ними вправе поступать, как ему угодно. И Петрыкин тоже вправе решать: стоит ли ему ради вас мучиться и дальше? Или послать туда-то и туда-то? А может, он учудит – купит вам новые туфли.
– Неужто так и скажете? – струсил Ляпишев.
– Обещаю: ни словом больше. Не верите? Могу дать клятву, – сказал я проникновенно.
– Вам бы все шутить, – упрекнул Геннадий, – скажете, и мне тогда драпать с завода! А я без завода не могу! Нестор Петрович, у меня там работали все: и дед, и батяня.
– Вам ли бояться, Ляпишев? Такому хитрецу. Постыдитесь! Вы снова всех обведете вокруг своего мизинца. И меня, и сменщика! Вам не привыкать.
– Нестор Петрович, поглядите! Ну какой я хитрец? Смех один. – Ляпишев расстроился едва ли не до слез. – Не выходит у меня с обманом. Видно, я бездарный. Вот недавно на стадионе сижу, а у парня рядом ну такие часы – блеск! Говорю: давай махнемся не глядя, я тебе свои, ты мне свои… Махнулись! Мои спешили на десять, его отстают на все девяносто минут. И вот вы теперь смеетесь.
Ляпишев безнадежно махнул рукой и понуро побрел к партнерше.
– Ляпишев!
– Что еще?
Он обернулся.
– Расскажем Петрыкину или будем ходить в школу?
– Будем ходить. А что еще остается?!
– Условие одно: ходить аккуратно.
– Ладно! – сказал он в полном отчаянии.
– Тогда счастливо! – пожелал я, может, с некоторым садизмом. – Извинитесь за меня перед девушкой.
Я вышел на главную аллею. Навстречу валил поток молодежи. Тонконогие парни в остроносых полуботинках. Воротники черных и красных сорочек приподняты по моде. На девичьих бедрах покачиваются широкие юбки-колокола. Уже стемнело, а при слабом свете матовых фонарей девушки всегда таинственно обворожительны.
Я вздрогнул: Лина! Нет, обознался – всего лишь изощренные игры тени и света. Я успокоился, но Лина все равно была где-то рядом. В окружении таких же тонконогих парней. И я куплю завтра остроносые полуботинки. Мне тоже ничего не стоит поднять ворот рубахи. Впрочем, ничего не куплю я завтра. Не такая у меня зарплата – судорожно гоняться за модой. И уж совсем некогда об этом думать. Мне нужно думать, как бы не выкинул что-нибудь еще на свою беду непутевый Ляпишев.
Я немного устал и опустился на свободную скамейку. Откинувшись на спинку, посмотрел на верхушки деревьев. Из-за них меланхолично взлетали ракеты.
Недавно где-то здесь, может на этой самой скамейке, мы сидели с Линой. Мужчины заглядывались на мою подружку. Ведь Лина красивейшая девушка в городе. Теперь хоть изредка можно тешить себя, вспоминая, какая красивая была у меня пассия. Спасибо судьбе и за это.
В тот вечер я расхорохорился: мол, вот возьму и разгадаю тайну Атлантиды. Лину рассмешила моя мальчишеская самонадеянность.
– И где же ты собираешься ее искать? – спросила она с доброй, как мне показалось тогда, почти материнской улыбкой.
– Может, она на самом деле растворилась среди нас, ее атомы, – отшутился я, быстро остыв. – Только мы этого не знаем.
Сидеть вот так, одному-одинешеньку, – зеленая тоска. Будто ты Робинзон, не в смысле курения, как это ощущает наша завуч, а на самом деле, как у Дефо. Твоя скамья – необитаемый остров. У моих ног бесстрастно плещутся воды Мирового океана. Жуть! Не лучше ли вернуться на танцплощадку? Там люди. Там много людей.
Скамьи вдоль площадки ярко пестрели юбками и кофточками, словно реи корабля, расцвеченные праздничными флажками. Они как бы меня извещали на морском языке: «Видишь, Нестор, сколько красивых девиц и помимо Лины. Их просто легионы! Нужно только выбрать одну, ту, что тебе больше по вкусу, и завести знакомство. Но это уже зависит от тебя!» И я подошел к чернобровой, курносенькой девушке и браво осведомился:
– Вы танцуете?
– А чем еще я, по-вашему, занимаюсь? – оскорбилась моя очаровательная избранница.
– Тогда разрешите пригласить на танец!
Она смерила меня уничтожающим взглядом с головы до ног и буркнула:
– Обойдетесь!
Но я не пал духом, сделал шаг влево и обратился к ее соседке с элегантным поклоном, как истинный кавалер:
– Позвольте на тур вальса!
Соседка почему-то обиженно отвернула нос, а я упорно, шаг влево, снова влево шаг, пошел по кругу, приглашая каждую по очереди:
– Разрешите!.. Разрешите!.. Позвольте пригласить!..
И все они отвечали отказом и непременно с обидой, будто я предлагал нечто неприличное. Но я, стиснув зубы, упрямо, шаг за шагом, продвигался дальше и наконец остановился уже перед десятой дамой.
– Нестор Петрович, у вас ничего не выйдет, – прошептала десятая.
Ее лицо мне было знакомо, будто мы встречались едва ли не каждый день.
– Я – Астахова из восьмого «Б». Вы что? Меня не узнали?
– Теперь узнал. Вы такая нарядная, прямо кинозвезда. А почему вы так решили? Не выйдет? Неужели я так неприятен? – Мое самолюбие было задето.
– Нестор Петрович, вы что надо! И нравитесь нашим девушкам, некоторым даже очень. Но, видать, совершенно не знаете женщин. Ну скажите: какая уважающая себя барышня пойдет танцевать с мужчиной, если на ее глазах ему отказали девять других девиц? Подряд! Чем она хуже?
– Значит, не пойдете и вы?
– Я тоже гордая и не подбираю, извините, то, от чего отказались все. Вам следовало сразу, после первого облома, отвалить туда, в самый дальний конец площадки. Там никто не видел вашей неудачи. А здесь над вами уже смеются.
И впрямь, на меня показывали пальцами и потешались.
– Астахова, а здесь, кроме вас, есть еще кто-нибудь из наших? – спросил я, озираясь.
– Я никого не встречала. Был Ляпишев, да почему-то скис и ушел. А я никому не скажу. Будьте спокойны.