– Прошу вас к доске, – говорю я гостеприимно.
Леднева начинает складно и со знанием темы, даже вдохновенно. Я одобрительно киваю: молодец, Леднева! Но вдруг наши взгляды встречаются, и язык Нелли словно деревенеет. Я поспешно отворачиваюсь, но это не спасает положение – Нелли уже отвечает кое-как, сбиваясь едва ли не на каждом слове, и вновь на тройку. Повторяется сценка, сыгранная нами в среду. Что с ученицей? И при чем тут я? Раньше она меня ни капельки не боялась, да и я не удав, а рослая девушка Нелли и вовсе не кролик. Неужели в последние дни на моем лице появилось нечто ужасное?
Вернувшись после урока в учительскую, я специально осмотрел свое лицо в трюмо, обычно перед этим зеркалом прихорашивались наши женщины, а вот теперь выставился я, наш единственный мужчина, – завертел физиономией и так и этак, и в профиль, и в фас. Может, у меня за последние дни появились клыки? Или вырос свирепый носорожий рог? Нет, это мое обычное лицо – не красавец, конечно, но и ничего такого, по-моему, страшного.
За моей спиной возникла Светлана Афанасьевна, посмотрела на мое отражение, вздохнула и жалостливо произнесла:
– Да, Нестор Петрович, вы заметно похудели. Вам нужно лучше питаться. Наверно, это делаете на ходу И все всухомятку.
– В основном потребляю сушеных кузнечиков, аки отшельник, – сказал я в шутку.
– То-то и видно. – Светлана Афанасьевна и это резюме сопроводила сочувственным вздохом.
А мне не до мирской пищи. Голова у меня просто разламывается от забот. Уловки Коровянской, странности с Нелли… Что прибавится на следующем уроке? В довершение ко всему на большой перемене меня, словно бильярдный шар в лузу, загоняет указкой в угол учительница биологии Леокадия Ивановна. Лицо у нее необыкновенно загадочное. Сейчас она мне, вероятно, откроет истинную тайну происхождения жизни на Земле: мы образовались сами или нас на своих подошвах занесли нечистоплотные инопланетяне. Но мне чужие секреты ни к чему, я хочу спать безмятежно. Я намерен благородно предупредить биологичку, но она не дает раскрыть рта, приглушенно изрекает:
– Нестор Петрович, вы еще молоды!
– Знаю, – отвечаю я виновато, – но ничего не могу с этим поделать.
– И не надо, не надо ничего делать, вы молоды, и это замечательно, – успокаивает она с материнской улыбкой. – Только не забывайте прислушиваться к советам тех, кто старше вас. Я старше, а значит, опытней и хочу вас предостеречь. Не злоупотребляйте двойками! Иначе распугаете учеников, они разбегутся из школы, им лишь дай повод. И тем самым сократят число классов, а вместе с ними и учебные часы. Это, как вы догадываетесь, скажется на нашей зарплате. Она у нас и так всего ничего. Вот и рубашечка у вас старенькая, пора обзавестись новой. А Коровянская, между прочим, нервный человек. Ей и недолго бросить школу, отправиться в другую, где к ней не будет придирок.
Я поеживаюсь – очень неприятно уперлась в бок ее указка, но еще болезненнее сам разговор.
– Я решила вас наставить, Нестор Петрович, на правах старшего товарища. Потом станете кусать локти, да будет поздно.
У Леокадии Ивановны неимоверно гордый вид, будто она походя швырнула мне подарок в миллион рублей.
– Что ж, спасибо. Только вот не знаю, как буду расписываться в бухгалтерской ведомости, руки отсохнут со стыда. И еще, будьте добры, уберите указку, иначе она пришпилит меня к стене. Я все-таки не бабочка и не жук. Хотя украсить ваш гербарий – несомненно великая честь!
Я ответил слишком замысловато, но основную мысль она поняла правильно.
– Я хотела как лучше, – обиделась Леокадия Ивановна и демонстративно удалилась в дальний конец учительской.
Однако Виктория не сдавалась – втянула в эту историю саму директрису. Проходя на одной из перемен по школьному коридору, я краем уха уловил, как она оскорбленно жаловалась моей начальнице, стоя ко мне спиной:
– А чем я хуже других! Уж если всем в среду, так всем в среду. Нечего заводить фаворитов!
– Ступайте на урок, а я разберусь – пообещала директриса.
Разбиралась она с помощью завуча. После уроков высокопоставленные женщины завели меня в директорский кабинет, и мы беседовали почти до часу ночи.
– Нестор Петрович, если узаконить ваш метод, получится неизвестно что, не школа, не институт. Полная, извините, какофония, – сказала завуч. – Зачем ученику напрягаться, готовить уроки каждый божий день, достаточно подготовиться по одной-единственной теме, явиться в среду и заработать хорошую отметку. И таким образом, он потеряет самое ценное – законченную систему знаний!
Она сидела под открытой форточкой, окутанная табачным дымом. Ее лицо скрыто сизым облаком, и в этом ее преимущество перед оппонентом. Поди угадай, что у нее написано на лице на самом деле.
– Алла Кузьминишна, – сказал я, вглядываясь в гущу табачного дыма, – согласитесь, и обычный урок, с его опросом, тоже малоэффективен в условиях-то нашей, вечерней, школы.
– Мы согласны, он тоже непродуктивен.
– Так в чем дело? Значит, мы должны искать что-то новое! Полезное! Прямо-таки обязаны!
– Да, обязаны. Мы ищем! Ищут и другие педагоги. Ищут в министерстве. Не все, конечно. Те, кто неравнодушны к судьбам людей. Таких, к сожалению, не так-то много, но они есть. Увы, пока мы все еще ходим вокруг да около и без результата. Присоединяйтесь к нам, Нестор Петрович. У вас, зеленых, есть два бесценных качества – свежий острый глаз и неиссякаемая молодая дерзость. Даже нахальство. По рукам? – вмешалась Екатерина Ивановна, наш директор.
Я хлопнул по директорской ладони, затем, приподнявшись со стула, сунул руку в облако дыма.
– Я здесь, – подала голос завуч.
Я пошарил и нашел ее мягкую теплую ладонь.
Это смахивало на дешевый детектив. Некто неизвестный, а может, и мой знакомый, однако пожелавший сыграть в анонима, подобно простаку Тимохину, но только половчей, он (или она) завернул нечто в кусок серой магазинной бумаги, затем вырезал из газеты три больших буквы Н, П и С, наклеил их на сверток и тайком подложил творение своих рук на бамбуковую этажерку, поверх стопки схем и диаграмм. Я подошел к полке, как это делал всегда перед началом уроков, а загадочный объект, пожалуйте, там, перевязанный мохнатым шпагатом. Мол, вот он я, возьми в руки. И я взял.
В детстве я увлекался Шерлоком Холмсом и потому расшифровал эту, в общем-то, незамысловатую аббревиатуру без особых потуг: Нестор Петрович Северов. Находка была адресована мне! Следовательно, я имел право вскрыть ее содержимое.
Я развязал шпагат, открыл сверток, и перед моим голодным взором предстали румяные, аппетитные пирожки. Картина была восхитительной: они лежали горочкой, бочок к бочку, их было шесть, еще, казалось, хранящих тепло сковородки и чьих-то рук! Мой рот мгновенно наполнился слюной. Но я удержался от соблазна, снова завернул пирожки и окинул взглядом учительскую, выискивая щедрую дарительницу. Ну конечно же, ну разумеется, скрытым некто была женщина. Кто же еще будет печь пироги?
А вот и она! Хитрючка-конспираторша, несомненно, явилась в учительскую одной из первых, нет, самой первой, коль хотела сохранить свою проделку в глубочайшей тайне, небось оглядываясь на дверь, прокралась к этажерке и подложила сверток на полку. И была довольна своей придумкой. Светлана Афанасьевна и сейчас с невиннейшим видом что-то обсуждала с географичкой. Ах, притвора! Хотя бы разок покосилась в мою сторону. Не повела она и бровью, когда я отозвал ее к окну.
– Я тронут вашей заботой, и все же должен вам это вернуть, – сказал я, протягивая сверток.
– Не понимаю, вы о чем? Об этом? А что там? Можно? – Она, как истинная женщина, не выдержала, взяла сверток и открыла. – Какая прелесть! И наверно, неописуемой вкусноты!
– Кому это знать, как не вам? – спросил я, забавляясь ее простодушным притворством.
– Вы решили, будто они мои? – Это ее развеселило. – Ошибаетесь, я бы не стала таиться, вырезать, клеить буквы, и угостила вас без подобных фокусов. Но кто бы она ни была, у этой женщины доброе сердце! Я бы на вашем месте мысленно поблагодарила таинственную самаритянку и слопала пирожки с огромным аппетитом!
Светлана Афанасьевна была права, она не стала бы лукавить, расхваливая свое кулинарное искусство и к тому же с таким беззастенчивым восторгом.
– Тогда за чем дело? Угощайтесь! – предложил я, желая загладить вину.
– Не могу. Во-первых: я сыта и берегу фигуру. А во-вторых: пирожки предназначены вам, и ей будет обидно, если вы начнете раздавать другим.
– И кто же, по-вашему, она? Кто-то из них?
Мы пристально всматривались в лица наших коллег. Но самаритянка не выдала себя ни словом, ни взглядом.
– Они все добрые женщины, и, наверно, каждая замечательно готовит тесто, – рассудительно проговорила моя собеседница. – Сама я давно не пекла, все некогда. Когда дойдут руки, обязательно угощу вас! Только не знаю: понравится ли вам. Хотите, завтра же этим займусь и вечером принесу?
– Ни в коем случае! – взмолился я. – И вообще никому не слова! Я не беспомощен, могу себя прокормить сам. Обещаете?
– Можете не сомневаться! А что касается пирожков, ешьте, не комплексуйте. Вас угостили от чистой души. И поспешите, скоро звонок, – напомнила Светлана Афанасьевна.
Но я все же не решился последовать ее совету, озираясь в духе этого детектива, убрал сверток в портфель, но зато дома слопал все пирожки. Они были с капустой и, как мне показалось, невероятной вкусноты.
Филологичка сдержала обещание – устояла перед искусом, а искушение для нее, нормальной женщины, наверно, было велико – посудачить с другими женщинами об анонимной посылке: кто подложил, и почему именно мне, и вообще что кроется за этим? Но она более не обмолвилась и словом даже со мной. А может, и забыла, мало ли проблем у нее самой, да хотя бы с той же своей головной болью – Ганжой.
Я думал, самаритянка ограничится единичной акцией, тешил себя такой надеждой, но передачи повторялись из вечера в вечер, будто мне их носили в больницу или тюрьму, и каждый раз это была домашняя снедь – то ли блинчики, то ли котлеты или снова пирожки, но теперь с мясом или картошкой. Все это я, разумеется, уносил домой и там поедал – не выбрасывать же творение чьих-то рук в мусорную урну. Я ел, а мои желудок и душа вступали в ужасное противоречие: первый воспринимал дарованную снедь с почти детским восторгом, вторая страдала, – не нравилась мне эта история, я не знал, с какой меня подкармливают целью.