Теперь я приходил в школу раньше всех, стараясь перехватить сверток, пока на него не наткнулись другие, а заодно и застукать саму непрошеную и упорную благодетельницу, но она все равно успевала меня опередить и, подкинув посылку, скрыться из учительской, не забыв вернуть ключ техничке тете Глаше. На пятый день я и вовсе пришел на полчаса раньше, спрятался за шкафом и просидел в засаде до появления коллег. А когда удосужился проверить этажерку, нашел очередной сверток, он лежал на привычном месте. В нем были еще теплые голубцы.
Я вспомнил загадочную улыбку тети Глаши, с какой она мне вручила ключ, – техничка что-то знала. Прихватив сверток, я спустился в школьный вестибюль.
Седоволосая пухленькая тетя Глаша сама покатилась навстречу, будто только меня и ждала, радостно говоря:
– Понравились? Еще не съел? Кушай, кушай, пока не остыли совсем!
– Значит, они ваши? И котлеты, и пирожки? А сегодня и голубцы?
– Я только отнесла. А готовила она сама, – сказала техничка.
– А кто она, тетя Глаша? Я должен знать ее имя!
– Не велено говорить. Но ты не бойся. Она – девушка хорошая.
Неужели это Лина?!
– Тетя Глаша, а она какая из себя? Волосы, наверно, черные, знаете, такие мягкие? Прическа вот так? – Я провел над головой руками, изображая ниспадающие струи. – Глаза синие-синие, как Тирренское море. В ясную, солнечную погоду, конечно. Талия как у песочных часов. Это она?
– Не скажу, какое море. А ты – лиса, лиса, надеешься, проболтаюсь? Нет, лучше и не пытай!
– Не скажете, выброшу в урну, – пригрозил я, не зная, чем еще ее взять, и даже шагнул в направлении урны для мусора. – Ну, тетя Глаша, решайтесь!
– Выбросишь – и поступишь не по-людски. Она старалась от всего сердца.
– Тетя Глаша, ведь я должен ее поблагодарить, если по-людски. Верно? А как это сделать, не зная, кто она и откуда? Хотя бы намекните, ну, тонко-тонко, с волосок, а я уж догадаюсь сам.
– Не тонко, не толсто, – беспощадно отказала тетя Глаша. – Не волнуйся, я твое спасибо передам.
– И еще передайте: чтобы это было в последний раз! Я запрещаю!
– А этого не передам! И не надейся! – сурово предупредила техничка. – Доброту нельзя запретить! И слава богу!
Так ничего и не выяснив, я вернулся в учительскую, страстно надеясь: добрая самаритянка – она, Лина. К тому же именно сегодня исполнилось ровно три месяца со дня нашего знакомства. Для меня это знаменательная дата.
Я почтил эту дату вставанием.
– Сидите, сидите! К чему церемонии! – торопливо бросила директор, входя в учительскую.
Я поспешно сел – вдруг сочтут подхалимом.
Закончился первый урок – он у меня был свободным, – учительская наполнилась жужжанием, точно пасека в солнечную летнюю погоду.
– Нестор Петрович, полюбуйтесь на своего питомца! – С таким горестным предложением в комнату влетела Светлана Афанасьевна и протянула ничем не примечательную школьную тетрадь.
Тетрадка была предупредительно открыта на первой странице: мол, извольте, читайте. Я прочитал первые строчки, небрежно нацарапанные шариковым пером: «Классное сочинение на тему „На кого я хочу быть похожим“». Ниже, с начала абзаца крупными, старательно выведенными буквами, точно автор бросал вызов всему остальному миру, было написано: «Ни на кого. Только на самого себя». И все! Дальше страница чиста до последней линейки. Я взглянул на обложку. Тетрадь принадлежит… ну разумеется, Ганже. Да и кто еще способен на подобный номер?!
– Вот карандаш! Ставьте сами, что считаете нужным!
Она вложила в мои пальцы красный граненый карандаш.
Я решительно поставил Ганже единицу, прочертил ее на пол-листа, добавил к отметке такой же здоровенный восклицательный знак и, высунувшись в коридор, велел одному из учеников немедля передать Ганже: пусть он срочно явится к нам, в учительскую.
Увидев в моих руках родную тетрадь, Ганжа деловито осведомился:
– Два?
– Единица! – И я едва удержался от злорадства, не показал ученику язык.
И тут он, опережая мою обвинительную речь, сам перешел в атаку, возмущенно закричал:
– Нестор Петрович! Я, Григорий Ганжа, играю за завод в волейбол! Выбиваю из мелкашки пятьдесят на пятьдесят. Светлана Афанасьевна, я, между прочим, ни разу не разводился! Так почему я, Григорий Ганжа, должен быть на кого-то похожим? Ответьте!
– Возьмите, Ганжа, тетрадь, ступайте и хорошенько подумайте: правы вы или вас занесло не туда, куда надо? – посоветовал я, стараясь сохранять хладнокровие.
– Я уже думаю. И буду думать! Сам! Глупые или даже умные, но это будут мои мысли! Учтите! – предупредил Ганжа, бросая нам новый вызов.
Он вышел в коридор и еще долго возмущался там, среди учеников. До нас доносилось:
– Я сам научился играть на гитаре! Не слабо? Как, как? Купил самоучитель и овладел, – огрызнулся он на чей-то, наверное сейчас неуместный, вопрос и снова завел свое: – Так почему я, Григорий Ганжа, должен быть похожим на кого-то другого?
Но я уже размышлял о своем. В этот вечер у меня сплошные даты, только поглядывай на часы. Я рассказываю на уроке о Чингисхане, а сам исподтишка смотрю на циферблат.
В двадцать два часа три минуты Лина поинтересовалась временем. Разве это не дата? И я спрашиваю:
– В каком году была битва на Калке?
– В тысяча двести двадцать третьем году! – лихо докладывает ученик.
– Правильно! Молодец!
А провожать ее я пошел в двадцать три часа тридцать минут. Тогда закончились танцы.
Я все помню подробно. Например, как выглядели в тот вечер физиономии ее кавалеров. Один из них отозвал меня в сторону и прошипел:
– Предупреждаю! Будешь маячить перед глазами, выверну наизнанку, как Мюнхгаузен того волка, и посмотрю, чем ты набит. Ватой или соломой!
Тут к нам подошла Лина и проворковала, ловко скрыв иронию:
– Ленечка, осторожно, руками не трогать! Нестор Северов – ценное достояние, оно принадлежит науке. Будущему нашей науки!
– Да я ничего… Правда, ничего? – обратился он ко мне за поддержкой.
Я пожалел его и подтвердил: мол, он действительно «ничего»…
И все же они не ее, пирожки. Лина – никудышная повариха. Однажды, будучи у меня в гостях, она сварила картошку. Я ел это блюдо давясь. Картофель был недоварен. И неизвестно, чего в нем было больше: крахмала или соли. И к тому же вряд ли ее теперь заботит мой желудок.
Из школы я шел в толпе учеников. Постепенно толпа редеет, голоса растекаются по улицам и переулкам. И вот я в одиночестве шагаю по тротуару. Да небольшая группа голосов еще движется посреди мостовой. Вдруг из их общего строя вырывается отдельный вопль:
– Нет, только подумать! Я хочу подражать себе самому, и за это мне вставили кол!
…А я припоминаю новые даты.
В ту ночь мы долго стояли у ее подъезда – Лина рассказывала сказку собственного производства и никак не могла довести до конца. Она творила прямо на моих глазах, а я с изумлением следил за этим процессом. Ее склонность к сочинительству оказалась для меня сюрпризом. Оказывается, она давно выдумывала сказки, а я, дурень, их принимал за чистейшую правду.
Сюжет сказки был непритязателен для сторонних людей, но для нас, историков, весьма актуален: некий молодой и уже гениальный (поняли намек?) археолог, роясь в скифском кургане, нашел прекрасную девицу. Она спала на тахте, рядом лежал раскрытый томик Артюра Рембо. Девушку заколдовал скифский вождь, она отвергла его домогательства, и тот отомстил, опоив убойным снотворным зельем.
Возмущенная скифская общественность резко осудила поступок вождя. Он был свергнут и переведен на должность заведующего артелью, точившей наконечники для стрел. Но с девушкой уже ничего нельзя было поделать – она погрузилась в многовековой сон. Даже верховный терапевт и тот опустил свои искусные руки. Так проспала она две тысячи лет.
Археолог, разумеется, ее поцеловал – он был, как и положено ученому, рассеян, а девушка чертовски красива, и он это сделал машинально. Она открыла глаза и согласилась выйти за него замуж – поцелуй в ее времена был равен предложению вступить в брак. Ученому, посвященному в обычаи старины, пришлось подчиниться и официально просить ее руки. Мораль сказки была такова: не целуй незнакомых скифских девушек, они старомодны. Но, как и положено сказке, все закончилось добром. Теперь эта пара живет в Черемушках, нет, не в московских – в местных. Она пишет детские книжки. Он недавно вернулся из заграничной командировки, копался в монгольских степях…
Закончив, Лина словно бы небрежно поинтересовалась: ну и как мне ее опус? Не правда ли, типичная графомания? Однако ждала ответа, не сводя с меня глаз, следила, буду ли я искренен или совру малодушно. И хотя эта душещипательная история была украдена из «Спящей красавицы», сказка мне, простаку, пришлась по нраву – в археологе угадывался наш общий знакомый – будущий, вернее скоробудущий аспирант. Так я и сказал Лине. Долго мы стояли и после того, как сказка была досказана. Было полнолуние – любимая пора оборотней и прочей нечисти, но мы чувствовали себя превосходно. Луна мощным софитом освещала наш любовный, как мне тогда казалось, дуэт, в ее мистическом белом свете Лина выглядела прямо-таки сказочно, подобно той, скифской, красотке.
Я реставрирую в своей памяти ее великолепный образ. Эх, если бы все девушки походили на Лину!
Все-таки недотепа этот Ганжа. Разве это плохо – быть ну если не полной копией, но очень похожим на выдающегося или хотя бы просто симпатичного человека? Давай, Григорий, мысленно перенесемся в ту воображаемую страну, где все на кого-то похожи.
– Ганжа! Григорий! – зову я своего непутевого ученика.
Но Ганжа и его спутники уже давно скрылись за углом. Тогда я отправляюсь в эту страну в одиночку.
А там, на площадях и улицах, полно схожих людей, и прежде всего Кузькиных Лин. Мои глаза прямо-таки разбежались по сторонам – Лины везде, кажется, на каждом шагу, и все ее точные слепки. Я побежал за первой же попавшейся мне на пути.