Мы было заключили друг друга в объятия, но тут появились где-то загулявшие жильцы, пожилая супружеская пара прошла в дверь, бросив в нашу сторону любопытствующий взгляд. Припозднившиеся жильцы шли и шли, можно подумать, в этот поздний вечер загулял весь дом. Нам пришлось расстаться.
И так было каждый раз: стоило нам уединиться в укромном темном месте, как сейчас же появлялись какие-то люди, не жилось им на освещенных улицах или аллеях городского парка. Непрошеных зрителей притягивало к нам будто магнитом. О поцелуях в светлую пору дня и вовсе нечего было думать. По городу ходили команды комсомольских бригадмильцев, цепко следили за нравственностью горожан. А целоваться хотелось!
И меня как-то осенило, я сказал своей девушке:
– Есть идея! Поехали на вокзал! До отхода поезда осталось… Не важно, какой-нибудь поезд будет. Если нужно, подождем!
Моя девушка оказалась из сообразительных – все поняла даже не с одного слова, а еще раньше, избавив меня от объяснений. Она сплошь состояла из загадок. Если бы я знал из каких!
– Ты уверен, что твое призвание историк? – В ее вопросе таилась, как я потом понял, скрытая насмешка.
Но я тогда этого не заметил, самоуверенно возразил:
– Не сомневайся! Историк! А кто же еще?
– Учитель, например! Учителю находчивость ох как нужна! Историк без нее обойдется запросто. Он берет другим. Для работы в архивах, скажем, необходим усидчивый зад.
Она долбила свое, а я легкомысленно отмахнулся: поехали, поехали на вокзал!
Задержавшись ненадолго в зале ожидания, изучив расписание поездов, мы выбежали на перрон. С первого пути отправлялся состав «Краснодар – Новороссийск», возле вагонов колготился народ, провожающие и отъезжающие прощались, обнимая, целуя друг друга. Мы влились в это братство. Лина уезжала, провожал я.
– Ты в этом Зурбагане не задерживайся! Пиши! – говорил я Лине, сопровождая поцелуями едва ли не каждое слово.
– Я буду писать как можно чаще! А ты не скучай! – отвечала Лина.
И что ценно: на нас никто не обращал внимания. Когда этот поезд ушел, прибыл другой из Сочи. В нем будто бы приехала моя девушка, а я встречал. Мы обнялись с таким жаром, точно не виделись год.
Так мы блаженствовали три дня. До нас, казалось, никому не было дела. На перроне наши страсти считались рутиной. И все же на четвертый к нам подошли два милиционера, пожилой старшина и молодой сержант, их привел тощий носильщик с лицом, искаженным асимметрией.
– Это они! Я за ними давно наблюдаю. Будто уезжают-приезжают, даже целуются, а сами ждут: а вдруг кто зевнет багаж, тут они его и поминай как звали, – наклеветал носильщик, из-за асимметрии, кривившей губы, его улыбка казалась сатанинской. – Я подпишу любой протокол, что составите, то и подмахну, – подло вызвался этот вокзальный Мефистофель, когда нас доставили в комнату милиции.
– Иди работай! Понадобишься, кликнем, – отправил его старшина. – Ну? Что скажете, чемоданщики? – А это относилось к нам.
– Мы без пяти минут жених и невеста, – пояснил я, не считая это утверждение преступной ложью, но с тревогой посмотрел на Лину, как-то она отнесется к моим словам.
Но моя боевая подруга меня не подвела, сказав:
– У нас любовь с детского сада!
Обращаясь к молодому сержанту – уж он-то должен нас понять, – я открыл представителям власти нашу тайну.
– Это разврат! Мало им своих институтов, так они его тащат в детский сад! Старшина, давай их в КПЗ! – раскричался предатель-сержант.
– Помолчи! – одернул его старшина. – Вот что, ромеи и джульетты, чтоб я здесь вас больше не видел. Целуйтесь хоть в Москве на Красной площади. А сунетесь на вокзал, пришьем статью!
Мы вернулись в черные тени деревьев и темные дворы как к себе домой после долгого отсутствия, и мне и здесь было хорошо – со мной была любимая девушка… Мне даже приснился эротический сон: будто мы с Линой зашли в универмаг и там покупаем для меня мужскую рубашку. Верхнюю, верхнюю, разумеется. Это была инициатива Лины. По ее мнению, мне следовало предстать на экзамене красивым и элегантным. Она же и подобрала к новой сорочке подходящий полосатый галстук.
И вот настал день экзамена по истории СССР – по сути, всё решающего испытания. Придя на кафедру, я был приятно изумлен и очень растроган, увидев Лину. «Значит, она меня тоже любит!» – возликовала моя душа.
– Ты пришла поболеть? Не беспокойся. Для меня это всего лишь формальность, – сказал я, взяв ее руки в свои.
– Не забывай, у тебя есть конкурент, – деликатно напомнила Лина.
– Бедняге ничего не светит, – сказал я, может, несколько жестоко, но справедливо. Конечно, с моей точки зрения. – Кстати, где же он? Волосюк не любит, если опаздывают. А может, он вообще не придет. Понял бессмысленность своей затеи и теперь небось трясется в автобусе, катит восвояси. Да, да, он определенно струсил.
– Ну зачем же так. Возможно, его задержали непредвиденные обстоятельства и он будет с минуты на минуту, – произнесла Лина с мягким укором.
Но пока пришел сам профессор Волосюк, он явился бесшумно, как-то вдруг, мы не успели разомкнуть руки.
– Вижу, все в сборе. Приятно, когда среди соперников царят мир и любовь! – обрадовался добряк-профессор и, отойдя к своему столу, занялся какими-то бумагами.
– Как это понимать? Он – это ты?! – спросил я вполголоса, еще не веря своим ушам.
– Он – это я, – смущенно подтвердила Лина, тоже почти шепотом.
– Так что же ты?.. – Я не находил слов.
– Я хотела преподнести сюрприз. Я предупреждала.
– Приятный сюрприз, – напомнил я. – А этот…
– Я думала, тебе будет приятно, что он – это я.
– Ты думала, я садист? Спасибо! Ведь я как бы должен тебя своими руками, словно Отелло… Только по другому поводу. Ты меня превращаешь в убийцу! – Я невольно почувствовал себя героем из шекспировской трагедии, только эту великий Вильям не успел написать. А может, и сочинил, но вихри исторических бурь унесли рукопись прямо со стола и развеяли по зеленым английским равнинам.
– Не бойся! Я чертовски живуча, – улыбнулась Лина.
– У тебя нет никаких шансов. Даже такого! – Я показал ей ноготь своего мизинца.
– Нестор, я сейчас все исправлю, если ты так переживаешь. Ну ее, аспирантуру! Сейчас скажу: я передумала и снимаю свою кандидатуру. Хочу назад в свою школу, к моим ребятам, – засуетилась Лина и окликнула Волосюка: – Профессор!
– Я слушаю, слушаю, голубушка! – отозвался Волосюк, оторвавшись от своего занятия.
– Профессор, она собиралась сказать… в общем, мы готовы. Оба, – опередил я Лину. И это был роковой шаг.
Оказывается, мойры, богини судьбы, все скопом швырнули мне из голубых небес, с вершины своего Олимпа красно-белый спасательный круг, и, ухватись я за этот божий дар, все пошло бы по моему плану, но я самонадеянно его отверг!
– Ну смотри, я хотела, как тебе лучше. Да ты не расстраивайся. Я переживу, – сказала Лина совсем по-матерински. А может, так утешают жены.
Мы присели рядышком за один из столов. А вскоре к профессору присоединились остальные члены комиссии, сели одесную и ошую, то есть по правую и левую руку от Волосюка, и тот сказал, благожелательно оглядывая нас с Линой, ожидающих своего часа:
– Вижу, ваши полки приготовились к бою. Ну, друзья-ратоборцы, кто первым пойдет «на вы»?
– Вперед мы выпускаем Северова. Он – наш Пересвет, – опередив меня, в тон ему прытко ответила Лина.
Я на нее зашипел:
– Зачем ты его дразнишь? Он не всегда понимает шутки.
– А мне теперь все трын-трава, – прошептала Лина бесшабашно.
– Я, стало быть, Челубей, – однако, ничуть не обидясь, резюмировал Волосюк. – Значит, вы, голубушка, не теряете чувства юмора? Это хорошо! Ну, коли так, Северов, милости просим на лобное место.
– Подожди, – остановила меня моя соперница и заботливо поправила галстук, будто собирала в поход на половцев. – Тебе ни пуха ни пера, а я иду к черту.
Я говорил обстоятельно и уверенно, а когда ответил на особо коварный вопрос, за моей спиной раздались аплодисменты и голос резвящейся Лины:
– Браво, Нестор!
– Кузькина! – будто бы строго одернул ее Волосюк, но было видно: он тоже доволен моим ответом.
– Смелее, профессор, ставьте, ставьте «отлично»! Неужели вы еще сомневаетесь? – не унималась Лина.
– У кого еще будут вопросы? – спросил Волосюк своих коллег.
Те, одобрительно глядя на меня, ответили: мол, все ясно, лично они удовлетворены. И профессор поставил мне «отлично».
– Ступайте, Северов. А мы послушаем нашу кавалерист-девицу. Посмотрим, по-прежнему ли боек ее язычок, – сказал Волосюк.
– Я останусь, поболею за Кузькину, – ответил я, считая: мое присутствие придаст ей душевные силы, поможет справиться с горечью поражения.
Я направился к нашему столу, а Лина побрела на освободившееся «лобное место». На какое-то мгновение мы встретились, и она сердито прошептала:
– Чтоб ты видел мой позор? Не хочу! Жди меня в коридоре. Я не задержусь.
Однако прошло десять… пятнадцать… двадцать минут, а она все еще оставалась в руках – нет, в лапах! – комиссии. Что они с ней вытворяют, инквизиторы?! Я метался по пустынному институтскому коридору, рисуя в своем воображении ужасные картины. Вот Лина безутешно рыдает, бьется головой о профессорский стол, вот она и вовсе лишилась чувств, точно в какой-нибудь мелодраме, а члены комиссии во главе с Волосюком плещут в ее безжизненное белое лицо водой из графина.
Наконец я не выдержал, распахнул дверь и сказал, не придумав ничего лучшего:
– Профессор, я забыл на вашем столе свои очки.
Волосюк кивнул: мол, забирайте – и снова повернулся к Лине и торжествующе произнес:
– Голубушка, у вас же нет никаких доказательств!
Лина, слава богу, была в полном здравии и даже в боевом духе. Глаза ее блестели азартом.
– Есть у меня доказательства, профессор! – возразила она дерзко.
Я, шаря по столу одной рукой будто бы в поисках очков, палец второй приложил к губам, подавая Лине знак: молчи, не спорь с Волосюком.