– Наоборот, легко, – возразил я. – Теперь они знают, если я ошибся, свой просчет обязательно исправлю, не думая об амбициях. А коль я этого не сделал, значит оценка верна. Между людьми все должно строиться на доверии. И вообще, в таких школах нужна новая педагогика. Мы сломаем старую.
– Кто – мы?
– Мы с вами! Мы с вами заключили союз, помните? – повернулся я к завучу. – Я тогда искал вас в клубах дыма.
– Помню. Но теперь я бросила курить. Искать меня не придется.
Детектив пугающе затягивался, и конца ему до сих пор не было видно: кто-то упорный не унимался и руками тети Глаши подбрасывал свертки, украшенные буквами НПС, а я по-прежнему, наскоро разметав дневные заботы, мчался в школу, стараясь успеть первым и забрать передачу до прихода коллег, и, озираясь на дверь, совал ее на дно портфеля. Все это походило на игру, только она велась в одно кольцо, мое, – самаритянка забрасывала мячи, а я лишь знай вытаскивал свертки – оставишь, наткнется кто-то другой, и начнутся вопросы. И этому матчу не видно конца, он будет тянуться до тех пор, пока не надоест моей незримой партнерше. Я раз за разом подкатывал к тете Глаше, старался и так и этак, пускался на хитрые уловки, но она твердила свое: «Добро нельзя запретить!»
Сегодня мне принесли блинчики с творогом.
– Петрович, к тебе гость!
– Баба Маня, надеюсь, вы явились во сне? Хотя я вас там не видел, – пробормотал я, на всякий случай не размыкая глаз. Подтвердит, повернусь на другой бок и буду спать дальше.
– Нестор Петрович, это явь! – услышал я второй и тоже знакомый голос.
Я продрал глаза, кое-как сфокусировал зрачки. Над моей кроватью склонился мой ученик Геннадий Ляпишев. С его лицом творилось что-то неладное, но что именно, понять вот так сразу, на тяжелую, плохо соображающую голову, пока мне было не по силам.
– Явь, и очень неприятная, – повторил Ляпишев. – Ганжу замели менты.
– Не менты, а работники милиции, – поправил я, с трудом выполняя обязанности педагога.
– Но Гришке от этого не легче, – логично возразил ученик.
Я сел на кровати, опустил ноги на пол, потряс головой, пытаясь избавиться от свинцовой дроби или чего-то еще такого тяжелого, забившего мозги, – этой ночью лег я поздно, читал до трех часов.
– Ляпишев, думаете, вы меня удивили? Впрочем, рассказывайте, что он отмочил на этот раз, – сказал я, оставив бесплодные попытки очистить голову, обрести ясность мысли.
– Ничего особенного, ну ударил меня разок, но, Нестор Петрович, сделал он это абсолютно нечаянно. Как было-то? Мы вывалили из школы, и он захотел размяться, мышцы, говорит, затекли, начал боксировать, бух-бух. – Ляпишев показал, как Ганжа молотил кулаками окружавшее его пространство. – Он думал, перед ним пустой воздух, и хрясь, а в нем оказалось мое лицо. В воздухе то есть, сам не знаю, как оно попало туда, – пояснил Ляпишев. – В общем, Нестор Петрович, если кто виноват, так это я!
Теперь я и сам разобрался с его лицом. Вокруг левого глаза Геннадия наливался фиолетовым цветом здоровенный фингал. Теперь Геннадий был не просто Ляпишевым. Он был Ляпишевым очковым, как бывают очковыми змея и даже медведь.
– Виновны вы, а в милицию угодил Ганжа. – Я уже обрел способность анализировать. – Получается неувязка. Вам не кажется, Геннадий?
– Только на первый взгляд. А почему? А потому как в это время мимо ехал патруль. Ну и сержанты решили, будто он меня метелит от души. Я, конечно, стал объяснять, так, мол, и так, но вы знаете Ганжу. Он начал чудить, то да се. А вам, мол, известно, кто перед вами? Внебрачный ребенок секретаря ООН! Они обиделись, считаешь, мы дураки, и загребли: оскорбление при исполнении и самозванство, мошенничество то есть. Теперь он в пятом отделении. Нестор Петрович, надо вытащить Гришку! Перед вами ведь нет преград. Вы как танк!
– Ну какой из меня танк, – пробормотал я самокритично. – Посмотрите на меня, Ляпишев.
Он посмотрел на мои мускулы и сказал:
– Пусть не тяжелый, но легкий танк – это точно.
– Ладно. Вам небось пора в цех. Ступайте, трудитесь, я помозгую, пока буду приводить себя в норму… Ляпишев! – остановил я его на пороге. – Где вы узнали мой адрес? Коровянская еще наверняка спит.
– Уже бодрствует! Я прежде забежал к ней домой. Чуть не увязалась со мной. Как же, ей интересно, будет что рассказать. Фары во! – Ляпишев выпучил глаза, изображая Вику. – Но я отшил, нам только ее не хватало, – доложил Ляпишев и убежал на завод.
И все-таки Геннадий что-то утаил, и, может, основное, – Ганжа зря не будет махать руками. И конечно, этот малый способен вывести из себя кого угодно, даже ледяной столб, а блюстителей порядка и подавно. И все же он не преступник.
За утренним туалетом и скудным холостяцким завтраком я обдумывал, как вызволить Ганжу из кутузки. Потом взял с этажерки одну из своих любимых книг, сунул в портфель и отправился к Светлане Афанасьевне. Я знал, где живет наша филологичка, – однажды, в сильный ливень, я после уроков, поймав такси, развез по домам ее и географичку.
А жила она на тихой тенистой улице, в старом одноэтажном особняке, где ей принадлежала, как сейчас это выяснится, небольшая однокомнатная квартирка. Я вошел во двор, проследовал вдоль кирпичной беленой стены, увитой черным одичавшим виноградом, и постучал в дверь над крылечком в три низких ступени.
Светлана Афанасьевна уже была на ногах, причесана, одета и, главное, свежа, в отличие от меня, еще смурного после ранней побудки. Она походила на петербургских барышень со знаменитых Бестужевских курсов своим изяществом и светлым одухотворенным лицом. Такими их я себе представлял по книгам и снимкам из дореволюционных журналов. Только эти барышни носили длинные платья до пят и не бегали по строительным лесам в защитной пластиковой каске, гоняясь за своими учениками.
«Не будь Лины, я бы непременно влюбился в Светлану, до того она мила и элегантна. Надеюсь, это произведет впечатление и на милицейских чинов», – подумал я, любуясь Светланой Афанасьевной.
– Вы мне нужны, – сказал я с чувством.
– Нестор Петрович, что с вами? Вы не в себе? – забеспокоилась Светлана Афанасьевна.
– Вы угадали. – И я рассказал о беде, случившейся с Ганжой, а закончил так: – А вы поможете вытащить его из милиции!
– Ни за что! – воскликнула Светлана Афанасьевна. – Пусть его спасают другие. Те, кто рядом!
– Вы обиделись на ученика?! Ай-яй-яй, уж от вас-то я такого не ожидал, – искренне признался я и пошутил: – А может, это ревность?
– Я ревную Ганжу? Нестор Петрович, вы действительно сегодня не в себе, – сказала Светлана Афанасьевна, запунцовев.
– Тогда помогите нам обоим.
– Так и быть, я помогу. Но лично вам. И в последний раз. Вечно вы меня втягиваете в какие-то истории, – пожаловалась она.
– На то я и учитель истории, – сострил я и понял: крайне неудачно. И малодушно списал это на раннее утро.
На улице мы поймали такси и поехали в пятое отделение. По дороге я посвятил спутницу в свой план.
– Ну как? – спросил я с небольшим налетом самодовольства.
– По-моему, вы заразились от Ганжи. – И Светлана Афанасьевна обреченно махнула рукой: – А, делайте что хотите.
Начальником отделения был пожилой подполковник в темно-синем милицейском мундире, сидевший в прокуренном кабинете с зарешеченными окнами.
– Что у вас? – спросил он невыразительным механическим голосом и, наверно, в двадцатый раз за это утро, будто работал на конвейере, а мы к нему приплыли на ленте. Мой расчет на привлекательность спутницы не оправдывался, начальник остался к ней равнодушен.
– Мы с поручением из вашего горотдела, – соврал я нахально и впрямь в духе Ганжи. – Насколько нам известно, вас намерены представить к очередному званию. И нас попросили… Мы – педагоги. Светлана Афанасьевна – учитель языка и литературы. И нас попросили аттестовать вас по части вашей грамотности. То есть как вы пишете, много ли ошибок. Грамматических, естественно.
– Какая-то мухретика! Раньше такого не было. Кому какое дело, как я пишу? Важно, как борюсь с преступностью! – Подполковник даже побагровел от возмущения.
– Времена меняются. Новые веяния, – вздохнул я сочувственно. – Сейчас идет кампания за повышение культуры. На производстве, в государственных учреждениях и, в частности, в правоохранительных органах. Нам так и сказали: «Милиция помимо прочего должна быть и образцом культуры».
– И что же? Вы будете меня экзаменовать? – угрюмо пробурчал подполковник.
– Ну что вы?! Мы проведем коротенький диктант. Проверим, как вы написали. И вынесем свое заключение. Вот и вся недолга.
За моей спиной горестно вздохнула Светлана Афанасьевна. Подполковник метнул в мою соратницу встревоженный взгляд и оробело спросил:
– И когда же вы собираетесь диктовать?
– Прямо сейчас и продиктуем. Раз-раз! И в дамки!
– Но у меня нет тетрадки, где писать, – сказал подполковник, стараясь отсрочить неприятную процедуру.
– Хватит и листа простой бумаги, – захлопнул я дверцу ловушки.
Подполковник позвонил какому-то Митякову и наказал: к нему никого не пускать, даже самого министра! Затем он достал из стола лист писчей бумаги, взял авторучку и замер, приготовясь к диктанту.
– Светлана Афанасьевна, диктовать будете вы. Это по вашей части, – напомнил я и, достав из портфеля любимую книгу, вручил соратнице. Или подельнице, выражаясь на языке, близком подполковнику.
Светлана Афанасьевна глянула на обложку, на ее лице появилось изумление, но она его подавила и, открыв первую страницу, стала медленно, делая паузы, диктовать:
– «Пусть грубые смертные толкуют обо мне, как им угодно, – мне ведомо, на каком худом счету Глупость даже у глупейших, – все же я дерзаю утверждать, что мое божественное присутствие, и только оно одно, веселит богов и людей…»
– Как-то не по-нашему. Небось Хемингуэй? – спросил подполковник, давая понять: он не чужд литературе.
– Эразм Роттердамский. «Похвала глупости», – пояснил я.