– Да разве можно хвалить глупость? – удивился подполковник.
– Это сатира, – пояснила Светлана Афанасьевна.
– А, понятно. И юмор.
Подполковник писал старательно, выводя каждую букву. Когда он добрался до конца страницы, я остановил диктовавшую.
– Этого достаточно. А теперь, товарищ Гущин, погуляйте. А мы посмотрим, что у вас получилось.
– Можно я погуляю прямо здесь? – несмело попросил подполковник.
Светлана Афанасьевна села на его место, и ее красный граненый карандаш запорхал по странице, роняя красные знаки. Я стоял за ее плечом.
Гущин нервно ходил по кабинету, бросая в нашу сторону тревожные взгляды.
Наконец Светлана Афанасьевна исправила букву в последнем слове и отложила карандаш. Гущин бросился к нам с воплем:
– Ну как?
– Мягко говоря, неважно. Даже не тянет на двойку. – Я показал страницу, густо усеянную красными черточками и буквами. Красного цвета, пожалуй, было больше, чем синих чернил.
– А нельзя ли как-то это… – Подполковник не отважился произнести необходимое слово. Его лицо шло алыми пятнами.
– Нельзя ли как-то это скрыть? А в заключение написать нечто противоположное? Мы вас поняли верно? – спросил я, дивясь своему цинизму.
– Вы угадали, – выдавил из себя Гущин и, как мне показалось, похудел, будто использованный тюбик.
– Мы вас прикроем, если вы, в свою очередь, поможете нам, – продолжал я в том же наглом стиле.
– Чего вы хотите?
– У вас находится наш ученик Григорий Ганжа. Вы должны его отпустить, – потребовал я.
Гущин молчал, вникая в мои слова, и вдруг взорвался:
– Так вот оно что?! И ради этого вы устроили цирк, только бы вытащить своего хулигана. И моя аттестация – сплошное вранье!
– Не расстраивайтесь. Рано или поздно вы все равно станете полковником, – сказал я, желая его успокоить.
– Черт с ним, с полковником! Мне куда приятней засунуть вас в КПЗ, к вашему Ганже! – еще пуще распалился Гущин.
Я взглянул на Светлану Афанасьевну, она одной ногой уже была в глубоком обмороке.
– Валяйте! А потом весь город будет потешаться над вашим диктантом! – выпалил я, будто сиганул с небоскреба. Мой желудок даже подскочил к самому горлу. Я добавил: – Между прочим, самое тяжкое наказание для Ганжи – уроки Светланы Афанасьевны. Он – закоренелый прогульщик. В этом смысле рецидивист. И еще неизвестно, что для него страшней: ваше КПЗ или ее урок.
– Он прячется от меня в мужском туалете, – чуть ли не всхлипнула моя соратница.
– Шут с вами! Забирайте своего Ганжу, – сдался Гущин. – Мы им сыты по горло. Он что потребовал, шельмец? Отведите, говорит, к начальству, ко мне то есть, хочу сделать важное заявление! Горит, мол, душа! Каково? Важное заявление, и душа прямо пылает, – не удержался, передразнил он Ганжу. – Я его к себе, кто знал-то? Говорю: «Ладно, заявляй!» Он говорит: «Мне известно, кто убил Ленского». Я сразу-то не врубился – борьба с преступностью, такой в мозгах ералаш. Но фамилия показалась знакомой, будто давно на слуху. Думаю: наверно, нераскрытое дело. Говорю: «Тогда назови имя убийцы». Он говорит: «Ленского убил Онегин». «Тьфу! – говорю. – Это мы сами учили, и мы тебе вмажем в протокол дополнительный пункт: оскорбление при исполнении». И что? Думаете, сдрейфил? Он прикидывается овечкой и отвечает: «Я вас не оскорблял. Я же не говорил, будто вы не знаете, кто кокнул Ленского. Я сказал: это известно мне. И хотел вам сообщить. Вдруг, думаю, вы не знаете, что я читал „Онегина“. Мол, невежда. Вот и доложил». А в глазах смех! Издевается, значит. Забавляется, говорите? Но от этого не легче. И этак все утро. Не одно, так другое. Столько лет в органах, но до сих пор не встречал такого баламута.
Он снова позвонил и распорядился привести нашего ученика.
– Возьмите свой диктант. Думаете, мы бы стали мстить? Мы не такие. Мы только хотели вас чуточку припугнуть. Правда, Светлана Афанасьевна?
Она слабо шевельнула головой, на большее ее не хватило.
– Я уже ни о чем не думаю. У меня из-за вас кругом идет голова, как на карусели. Сейчас упаду, – мрачно произнес подполковник. – Получается, будто мы друг другу дали взятки, я – вам, вы – мне, стало быть, коррумпированные элементы. Разве так бывает?
Тут дверь распахнулась, и здоровенный милицейский старшина ввел в кабинет Ганжу. Увидев нас, Ганжа попятился к порогу и, будто бы истерически, закричал:
– Товарищ подполковник, только не в школу! Лучше в кандалы и в Сибирь!
– Проваливай, Ганжа! И больше нам не попадайся. Иначе… – Гущин не договорил и устало рухнул в жесткое кресло.
На улице я спросил:
– Ганжа, за что вы ударили Ляпишева?
– Нестор Петрович, все вышло случайно. Захотелось побоксировать. Светлана Афанасьевна, вы же знаете: я в детстве занимался боксом.
– Откуда мне знать, Ганжа? Я с вами в детский сад не ходила, – надменно ответила учительница.
– Ну да, я пошутил, – сказал Ганжа. – В общем, я принял стойку, – и он показал, как это сделал, – нанес удар прямой, и надо же такому случиться, на пути кулака оказалась Генкина рожа. Лицо, лицо. Не верите, спросите Ляпишева. Он подтвердит.
– Он уже подтвердил, – сказал я с досадой.
– Во! А Ляпишев, между нами, исключительной честности человек, – пояснил Ганжа, забавляясь нашим бессилием.
Эта неделя стала фестивалем его проделок. Иду я на другой день в школу и вижу: Ганжа любовно, как нечто родное, обнимает почтовый ящик, прибитый у входа в школу. Ящик ничем не отличался от своих почтовых собратьев, развешанных по всему городу, такой же темно-синий, с гербом страны, но вот, поди же, Ганжа воспылал к нему нежным чувством.
– Гриш, ты никак шизанулся? – спрашивали ученики, проходя мимо Ганжи.
– Я занимаюсь медитацией, погружаюсь в собственный внутренний мир. Но вам этого не понять, двоечники вы и невежды! – отвечал Ганжа, а для меня придумал другое: – Вот, Нестор Петрович, устанавливаю контакт с космосом, при помощи почты. Ищу внеземной разум! О! – Он прильнул к ящику ухом. – Алле, нельзя ли громче? У нас тут атмосферные помехи. Это Марс! – шепнул он мне. – Так, так! Повторите!
– Не трудитесь! Я расшифровал сигнал: «Ганжа, представление окончено. Пора в класс. Жители Марса», – сказал я и, не став его ждать, вошел в школьные двери.
А следовало задержаться – главное представление, оказывается, было впереди.
Как потом утверждали свидетели, вызванные на педсовет, Ганжа ждал Петра Тимохина и, когда наконец тот появился, подозвал его к себе.
Привожу их диалог по рассказам очевидцев.
– Петьк, понимаешь, какая фигня. Оторвался ящик, слесарь попросил подержать. Сам пошел за инструментом, да, видать, отвлекся, глушит пивко или что покрепче. Теперь подержи ты, а я найду этого козла, – предложил Ганжа Тимохину.
– Я не домкрат, держать задаром! Ишь, нашел лоха, – обиделся Тимохин.
– Кто сказал, будто задаром? – удивился Ганжа. – За каждую минуту, пока я буду его искать, ты получишь рубль.
– А если тебя не будет десять минут? Или дольше? – загораясь, поинтересовался Тимохин.
– Значит, с меня червонец. Или соответственно больше, – щедро пообещал Ганжа.
– Ловлю на слове, – предупредил Тимохин. – Давай твой ящик!
– Заменяй меня, только постепенно, смотри не урони, точно он из стекла. А я скоро! – Ганжа передал ящик, изображая осторожность, и поспешил в школу.
– А ты не торопись! – крикнул ему вслед Тимохин.
Он добросовестно держал ящик и то и дело спрашивал зевак:
– Сколько там на часах? – И, выслушав сообщение, возражал: – Твои часы отстают. Рублей прошло гораздо больше. Тянет на все восемь!
До нас же, в учительской, снизу, из вестибюля, донесся веселый призыв Ганжи:
– Все на улицу! Аттракцион невероятной жадности! Тимохин зашибает деньгу!
Почувствовав неладное, я выбежал из школы следом за учениками. Тимохина уже обступила толпа зрителей. Из распахнутых дверей вырвался и разлился по улице звонок на урок, но никто и не думал расходиться, ждали, что будет.
Увидев меня, Тимохин взмолился:
– Нестор Петрович, сколько намотало на ваших стрелках? У них у всех отстают!
– Тимохин, уже был звонок! Отпустите ящик – и в класс!
– Не могу. Я должен его сберечь, вдруг разобьется, – пояснил Тимохин.
– Тогда аккуратно поставьте на землю, – сказал я, хотя мне сейчас было не до шуток.
Новая проделка Ганжи уже задерживала начало занятий на пятнадцать минут – нетрудно было догадаться: и этого весельчака, а заодно с ним и меня, его классного руководителя, ждут превеликие неприятности.
– Нестор Петрович, мне за это капают монеты, – признался Тимохин. – Минута – рубль. Стало быть, у меня есть шанс загрести кучу денег.
Я вспомнил о его сокровенной мечте, рассказанной мне Нелли. Будь у него еще одна жизнь, он бы получал вторую зарплату.
Лично бы я, даруй мне судьба вторую, как бы параллельную жизнь, стал бы еще и врачом. В общем, учил бы и лечил, поймал бы полный кайф, как выражается Лесик… Но сейчас не до фантазий.
– Тимохин! Сейчас же в класс! – повторил я грозно. – Знания дороже этих денег!
– Не могу! Я жадный! – в отчаянии вскричал Тимохин.
– Так и быть. Я подержу этот чертов ящик, а вы бегом за парту. Вам повезло, у меня свободен первый урок, – сказал я, вздохнув.
– Ага. Хотите подработать сами, – якобы раскусил меня Тимохин.
– Не бойтесь, все деньги я отдам вам.
– Честное слово?
– Слово чести!
– Нет, скажите: «честное слово», – потребовал Тимохин.
– Даю честное слово.
– Будете держать, пока не придет Гришка?
– Да, пока не явится Ганжа.
Я принял у Тимохина ящик, наказав Петру прислать ко мне Ганжу, и немедля.
Я несомненно влез в идиотскую игру, затеянную Ганжой. Но у меня не было иного решения. Иначе бы мой ученик пропустил урок. А возможно, за ним и второй, и третий… Кто знает, что еще задумал Ганжа.
Но пока мне приходилось ждать, как приклеенному к почтовому ящику. И конечно, сейчас же по улице пошли мои знакомые. В городе улиц тьма, ходи – не хочу, однако сейчас кто-то, точно специально, их пустил именно по этому маршруту.