Совершив затем тур по другим ученикам, вечером я пришел в школу. Светлана Афанасьевна уже была в учительской, пристроилась за столом с раскрытым классным журналом и, ведя карандашом поперек страницы, видимо по строке с отметками, что-то шептала себе под нос. Приблизившись, я услышал:
– Не любит… не любит… ну, это как сказать… не любит… не любит…
Она гадала, будто на лепестках ромашки.
Я уселся напротив, по ту сторону стола, и с полной ответственностью произнес:
– Любит он вас, Светлана Афанасьевна, как Тургенев любил Полину Виардо. Куда она, туда и он.
– Нет, он не любит. – Она огорченно покачала головой и спохватилась: – Нестор Петрович, о чем вы?
– Я все знаю. Мне рассказала Мария Ивановна. Почему вы от меня это скрывали? Мы с вами друзья… Ну, почти друзья. Надеюсь, скоро будем.
– Нестор Петрович, тогда мы были детьми. И теперь все осталось в прошлом, – произнесла она с грустью.
– Неправда! Все осталось в настоящем! И по сей день. Вы понимаете это, но хотите себя обмануть. Ганжа и в школу-то нашу пришел по единой причине: здесь вы. Между прочим, у него среднее образование, он уже получил аттестат.
Эта информация на нее свалилась, будто… нет, снег посреди лета, случается, падает и в жаркий день. Поначалу она ошеломленно молчала, потом произнесла:
– Для меня это новость. Разумеется, приятная! – сказала это, словно я ее заподозрил в обратном.
– Но то, что у него есть девять классов, это-то вам должно быть известно.
– Хорошо, я скажу, – сдалась Светлана Афанасьевна. – Гри… то есть Ганжа пришел мстить. Думаете, почему он сказал про десять своих разводов? Хотел мне причинить душевную боль.
– Но он не разводился. Ни разу!
– Значит, разведется потом.
– Господи! Да любит он вас! Любит! Он хотел вызвать ревность, вот и ляпнул.
– А почему он бегает с моих уроков? Тоже от любви? От ее избытка?
– Да чтобы вы его… ну, как бы сказать?.. ловили! Он хочет, чтобы вы им занимались. Хотя бы так, если не можете по-другому. Давайте честно: когда ваш ученик, любой ученик, ведет себя образцово, учится на пятерки, вы за него спокойны и уделяете меньше внимания, чем непутевым. С этими возитесь, не жалея ни времени, ни сил. Верно?
– Пожалуй, да.
– Правда, трудно представить Ганжу отличником и образчиком дисциплины, – не удержался я от улыбки.
– Поверьте, он очень способный, – возразила она с жаром.
Тогда я вынес свой вердикт.
– Светлана Афанасьевна, вы его тоже любите! До сих пор! – сказал я тоном государственного обвинителя.
– Я этого не говорила! И что вы все об этом? О Тургеневе? Полине Виардо? Посмотрите: у Ганжи по физике тройка. А он мог бы учиться на пятерки. Пусть на четверки. Куда вы смотрите, его классный руководитель? Какие собираетесь предпринять меры? Надеюсь, вы не намерены сидеть сложа руки?
– А почему бы теперь и не посидеть? – спросил я весело. – Проблема Ганжи решена! Он у нас находится незаконно. Сегодня же поставлю в известность директора, и в его деле можно поставить точку!
– Неужели вы это сделаете?! – ужаснулась Светлана Афанасьевна.
– Я обязан! Иначе сам нарушу закон, и вы это знаете сами.
– А вы подумали, что будет с Ганжой? Он пропадет без присмотра. А здесь он у нас на глазах.
– Не надо паниковать! Он – самостоятельный взрослый человек. Мужчина! Был рыбаком, солдатом.
– Да что вы, что вы! Ганжа еще мальчишка! Это только кажется, будто он взрослый. Вспомните все его проделки. Вспомнили, вижу по лицу. Вот-вот! Мы его выставим, и он сразу же что-нибудь выкинет, а тут хотя бы мы. Давайте подождем до конца четверти, а там… посмотрим.
– А говорят, будто это я вас втягиваю в неблаговидные затеи. Хотел посидеть сложа руки, да куда там, разве позволят.
И тут меня озарило, будто вдруг в голове взорвался интеллектуальный фейерверк.
– Светлана Афанасьевна! Мне срочно нужен гипнотизер! Нет ли у вас такового среди ваших знакомых?
Она на меня посмотрела, ничего не понимая, потом сказала виновато: откуда, мол, ему, таковому, взяться? Но сейчас же вспомнила: у одной из ее однокурсниц есть необычная соседка. Она уже давно занимается гипнозом или чем-то похожим на гипноз.
Сегодня я получил очередной гостинец. Теперь это был омлет, упакованный в небольшую коробку. «А принести вилку не сообразила», – подумал я с торжествующей усмешкой.
Когда все было готово, я после уроков попросил Ганжу задержаться в классе.
– Присаживайтесь, Ганжа, хотя разговор у нас не будет долгим. – Я указал ему на первую парту перед учительским столом.
– Ни за что! – воскликнул Ганжа. – Я не могу рассиживать, будто король, в то время когда качусь по наклонной в пропасть. И вот-вот ухну на дно! И в лепешку! Шмяк! Вы правы, Нестор Петрович, мы с вами должны со мной что-то делать. Нечего со мной либеральничать! Нестор Петрович, я уже дошел до ручки. Ставлю вас в известность! Потом не говорите, будто не знали. Вон недавно иду по улице, а мне навстречу станичные мужики, все на конях, как в кино. Приехали, говорят, на краевые скачки. Где, спрашивают, тут ветеринарный диспансер? С них будто требуют справки: не больны ли их лошади бруцеллезом. Как бы на моем месте поступил нормальный прохожий? Пояснил, что и где, там-то и там-то. Но мне ведь по-человечески неинтересно. И я их направил в другой диспансер. Правильно, в венерический. А зачем это сделал? Не знаю сам. Эх, сейчас возьму и со всем этим покончу разом, выброшусь в окно! – Он и впрямь направился к окну.
– Ганжа, остановитесь! Не все так безнадежно! – вскричал я, всполошившись.
– Чего вы испугались? У нас первый этаж, – спокойно напомнил Ганжа, возвращаясь и усаживаясь за парту.
– А вы зря затеяли эту психическую атаку! Отбой! Я не собираюсь вас отчитывать, я этим займусь в иное время. А сейчас я хочу с вами поговорить о другом. И кстати, бруцеллезом, по-моему, болеют не лошади, а коровы, – добавил я, не удержавшись.
– Ну если о другом, я слушаю, – покладисто согласился Ганжа.
– Одна из моих знакомых, женщина, чудаковатая, собирается завести голубей, – начал я осторожно. – Сама она в этих птичках ничего не смыслит, с ними не соприкасалась, разве что подкармливала на улицах и в скверах, бросала им кусочки хлеба. И потому желает прежде посоветоваться с опытным голубятником: с чего начинать, какие породы и прочие тонкости. Меня спросила: не знаю ли я таких людей. Я вспомнил о вас. Вы вроде бы некогда держали голубятню, и подростком, и позже.
– Кто вам сказал об этом? – Ганжа будто бы насторожился.
– Кто-то из нашего класса, а кто – не помню. Разговор зашел о голубях, и он вскользь бросил: а Ганжа, мол, раньше гонял голубей. – Изрекая это, я предусмотрительно отвел взгляд: когда я говорю неправду, меня выдают глаза. В действительности источником этой информации была Светлана Афанасьевна.
– А теперь этим хочет заняться ваша знакомая? – задумчиво переспросил Ганжа.
– Отдаленно знакомая, – подстраховался я на всякий случай.
– И сколько ей лет?
– Наверно, около сорока. Женщину прямо не спросишь.
– Значит, женщине лет сорока вздумалось заняться голубятней, – пробормотал мой собеседник, размышляя о чем-то.
До меня только теперь дошло: стараясь заманить его к гипнотизеру, я выбрал повод прямо-таки идиотский. Трудно представить солидную даму на покатой жестяной крыше городского дома, размахивающей шестом и оглашающей округу пронзительным разбойничьим свистом. Но что поделаешь, лучшего способа я не нашел. А с ним, гипнозом, связаны мои последние надежды.
– Я понимаю: звучит неправдоподобно. Вы мне, конечно, не верите. Все это действительно выглядит нелепо.
В темных глазах Ганжи промелькнуло нечто похожее на ухмылку и исчезло, в них снова наступило ясное безоблачное лето.
– Ладно, забыли, не было ни этой женщины, ни голубей, – произнес я, стыдясь своей глупости.
– Нет, Нестор Петрович, вы меня заинтриговали, – возразил Ганжа. – Мне интересно. Я хочу познакомиться с этой теткой.
Мы договорились, где встретимся в воскресенье, в день, назначенный гипнотизершей. Прощаясь, Ганжа вальяжно проговорил:
– Между прочим, я вас выкупил у Тимохина, за червонец и пять рублей. Теперь вы как бы мой крепостной. Но сегодня я щедр и потому вас отпускаю на волю! – И он сопроводил свои слова широким помещичьим жестом.
Гипнотизерша на самом деле уже пребывала на пенсии – норовя заманить Ганжу, я очень польстил ей с возрастом. Мы ездили к ней вдвоем со Светланой Афанасьевной, нанесли два визита в ее однокомнатную квартиру – в первый раз она не поддалась на наш уговор.
– Светочка, – говорила дама низким прокуренным голосом, – если бы ваш больной был алкоголиком или наркоманом… Но двойки и плохое поведение не по моей части.
В конце концов мы ее уломали, и в солнечный воскресный день я пришел к ней с Ганжой. Увидев хозяйку, он одарил меня задумчивым взглядом, но промолчал и вернул свое внимание даме – послал ей ослепительную улыбку.
– Вас прошу сюда. – Дама указала пациенту на свою комнату. – А вы подождите на кухне. – Она ободряюще мне подмигнула и ушла следом за Ганжой.
Я сидел в кухне-крохотуле за стандартным столиком с голубой пластиковой крышкой и прислушивался к происходящему в комнате. Временами мой обострившийся слух улавливал команды: «расслабьтесь», «смотрите мне в глаза», «вы спокойны, вам хорошо». Но вот что странно: их почему-то подавал сам пациент. Прислонив ухо к стене, я услышал, будто это было рядом со мной: «Вы в цирке, вам семь лет, вокруг вас дрессированные голуби. Скажите им: гули-гули…» – «Что вы себе позволяете?» – вскрикнула гипнотизерша. Потом кто-то с шумом отодвинул стул, и через одну-две секунды на пороге возник Ганжа. Из-за его плеча выглядывало растерянное лицо дамы.
– Он меня чуть не загипнотизировал, – пожаловалась она неестественным для нее высоким, почти детским голосом. – И при чем тут какие-то голуби?
– Пропал кураж, – небрежно пояснил Ганжа. – А вы, Нестор Петрович, выходит, докатились? Дальше-то падать вроде некуда?