– Леднев! Что вы делаете?!
– Питаюсь! Не успел перед школой. Был долгий рейс. Я дома схватил портфель, поесть, и в школу. Вот! С мясом! – И он выложил свои доказательства на парту.
На мятой газете лежали, будто красавицы на пляже, домашние пирожки, точно такие находились и в моем портфеле. Мой рот мгновенно заполнился слюной, а в голове возникла безумная мысль: он ест мои пирожки! Да как! Непринужденно, будто собственные!
– Где вы их взяли? – спросил я, гулко, как мне показалось, на весь класс, проглотив слюну.
– Нелька испекла. Она у меня мастерица, особенно по пирогам. Да что мы сидим… стоим? Этим сыт не будешь. Угощайтесь! – Он взял пирожок и протянул мне.
– Спасибо! Я как раз сыт, – отказался я, снова глотая обильные слюни.
И тут за моей спиной взорвалась Нелли!
– Я же тебе говорила: не бери в школу ничего из еды! А ты взял! Теперь все испортил! – напустилась она на отца, залившись алой краской.
– Леднева, успокойтесь! Мы это обсудим потом. А вас, Степан Семеныч, прошу отложить вашу трапезу до ближайшей перемены, – прервал я семейную сцену и добавил, делясь личным опытом: – Ничего с вами не случится, если и придется поголодать малость.
Я вернул свой взгляд к Нелли, она смятенно опустила глаза, словно ее застали за непристойным занятием, и покраснела еще пуще, хотя, казалось, краснеть дальше уже было некуда, дальше, по-моему, по спектру начинался черно-багровый цвет. Неужели моя непрошеная и таинственная кормилица – Нелли Леднева? Но мало ли в городе женщин, умеющих печь пирожки, жарить драники и блинчики, готовить прочую снедь? Да и все пирожки похожи, точно близнецы, все на одно лицо. «Не делай скороспелых выводов, пока не поговоришь с Ледневой», – посоветовал я себе.
На другой день я, уже по сложившейся традиции, пришел в школу первым, однако на этот раз свертка там, где я его обычно находил, не было! Наглядные пособия оставались на полке, все до последней диаграммы, а вот свертка как и не было. Я пошарил среди пособий, осмотрел пол в окрестностях этажерки, а свертка, черт побери, не было. Мне вспомнился укоризненный взгляд тети Глаши, им она меня встретила, отдавая ключ от учительской.
Но разговор с Нелли пришлось отложить до лучших времен – меня вовлекли в свою круговерть новые события. К тому же самаритянка свернула свою благотворительность, и я теперь являлся в школу сытым, успев по дороге перекусить в столовой или кафе. Перловый суп и макароны по-флотски не были так вкусны, как приготовленное моей благодетельницей, но зато я ел не таясь свое: первое, второе и компот из сухофруктов.
В воскресные дни я теперь пропадал на репетициях у Светланы Афанасьевны, восседал на пуфике, в углу ее уютной комнаты, изображал зрителя, – на мне проверялись реплики и мизансцены. Пуфик был обтянут голубым плюшем и тем самым напоминал кресло в зале краевого драмтеатра.
– Друзья! Сейчас каждый из вас Пушкин! – вещала Светлана Афанасьевна, обращаясь к своим артистам. – Да, да, это вы написали «Онегина»! Поэт был человеком живым, страстным, фонтаном эмоций! А где ваш темперамент? Смотрите: Нестор Петрович едва не заснул. Ганжа, вы на уроках как юла, с вами нет никакого сладу, от вас пестрит в глазах! А здесь вы мямля, этакий паинька. Не люблю паинек! Ганжа, вы – Зарецкий, а тот дебошир, задира! Нестор Петрович, вас и вправду клонит в сон? Скажите этим лентяям, пусть им будет стыдно! – И она бесхитростно подмигивала правым глазом: скажите, помогите мне, режиссеру, что вам стоит?
– Действительно, я клюю носом, вот-вот свалюсь, – подтверждал я и, помогая коллеге, притворно зевал.
– Убедились? Поехали дальше! – продолжала постановщица, вдохновленная моей поддержкой. – Тимохин, что у вас за манеры? Вы – не клоун. Вы – светский лев! Щеголь! Только что из Петербурга! Там он фланировал по брегам Невы. У вас, наконец, маникюр, а вы грызете ногти. Коровянская! «Вся жизнь моя была залогом свиданья верного с тобой». Не день, не два – вся жизнь! Вика, сколько вам лет? Секрет? Так вот, все это засекреченное время вы ждали, когда явится он, мужчина ваших грез. И он явился! Вы потеряли голову. Вы знаете, что такое любовь? Спасибо, Тимохин, Виктория знает сама. Вика, если знаете – где ваше чувство? Татьяна не позирует, в ту пору не было ни кинокамер, ни элементарного фотоаппарата. Она естественна, перед ней любимый человек! Тимохин, нельзя ли без подсказок? Да помню я, помню: в «Борисе Годунове» вы играли народ. А он, как известно, безмолвствовал!
Светлана Афанасьевна порхала по комнате с раскрытым томиком «Онегина» в правой руке, показывала каждому доморощенному артисту, как следует читать Пушкина, читала сама, и, по-моему, неплохо. «Нестор Петрович, а вы как думаете?» – то и дело обращалась она ко мне за советом. «Я думаю, как и вы», – отвечал я солидно. И опасался: «Только бы она не сорвала голос!»
И Светлана Афанасьевна его сорвала, и что обидно, эта беда на нас свалилась за семь минут до начала школьного вечера. Всего-то!
А до этой роковой минуты наши артисты готовились к выходу на сцену, всех лихорадило, даже меня. Моя миссия советчика была завершена, но постановщица просила остаться – поддержать морально. «Вы стали одним из нас. И вообще», – добавила она, наверно, из-за суеверия недоговаривая, но подразумевая случай, именуемый «всяким». За дни репетиций я и сам себя ощущал частью труппы, их дело уже считал своим, и потому меня не пришлось упрашивать особенно долго.
Мы собрались в конце школьного коридора, у ступенек, ведущих на сцену, нервно прислушивались к шуму зала – голосам, перестуку откидных сидений. Тимохин выполнил свою часть устного договора – одел труппу в костюмы. И хотя те кому-то оказались малы, на ком-то висели мешком, все равно во фраках и кринолинах наши ученики смотрелись великолепно, будто сошли с картинок. Я смотрел на них и спрашивал себя: «Неужто это мои ученики? Ляпишев? Лазаренко?» Оба в цилиндрах и пушкинских бакенбардах! Коровянская и Шарова – дворянские барышни? И он ли это, Ганжа? В сюртуке, с парой бутафорских пистолетов! Самих ряженых их новый непривычный вид немного смущал, они и двигались в этих одеждах как-то стесненно, точно закованные в броню.
И лишь Тимохин всем своим поведением давал понять: для него сцена – родная стихия. Он расхаживал с видом мхатовского народного артиста и снисходительно, точно милость, раздавал советы:
– Двигайтесь, двигайтесь, не стойте, шевелите лапами и ногами, вот так, привыкайте к шмуткам. Вживись в образ, село, представь: ты – это он, и все будет ништяк.
За семь минут до начала Светлана Афанасьевна взглянула на свои часики и, побледнев, произнесла:
– Прошу всех ко мне!
Она резво взлетела на верхнюю ступень и оттуда, словно с вершины Парнаса, обратилась с напутствием:
– Итак, друзья, вот он, наступил волнительный момент! Мы начинаем то, к чему готовились все эти дни! Мучились и жертвовали выходным днем! Вы талантливы, вы можете все! Забыли строчку, не паникуйте, я подскажу. Я буду рядом! Напоминаю очередность: первой выхожу я. Несколько слов о нас с вами. Ради чего мы затеяли это. Затем мне на смену… – Ее голос сел, она еле слышно засипела, зашипела: – Мне на смену появляется Семенов. «Мой дядя…» «Мой дядя…» – повторила бедная Светлана Афанасьевна, еще не веря в происшедшее. Откашлялась и с тем же успехом, а вернее неуспехом, прошептала: – «…самых честных правил». Кажется, у меня пропал голос. Именно сейчас. Как это несправедливо! – Она потерянно умолкла.
Артисты стали ее утешать: не бойтесь, мы вас не подведем, все будет нормалек. Она жалобно отвечала:
– Я в вас не сомневаюсь, и я собиралась сказать: какие вы славные, умные, трудолюбивые. А теперь не смогу. И как же я буду подсказывать вам, таким-то голосом? Кто-нибудь из вас обязательно собьется, забудет слова. – И тут ей на глаза попался я, она с жаром воскликнула, если ее сипение можно было трактовать этаким образом: – Нестор Петрович, вся надежда на вас! – Вот он и возник, «на всякий случай»!
Так и я обзавелся собственной ролью, как и Фигаро, был и там, был и здесь: сначала вышел на сцену, представил наш спектакль, даже увлекся, течение меня потащило в историю театра, в античные времена, и директрисе, восседавшей в первом ряду, будто во главе зрительного зала, пришлось выразительно покашлять: мол, Нестор Петрович, вы не на уроке. Потом я суфлировал, спрятавшись за узкой кулисой, подсказывал по книжке, где синим карандашом постановщицы было размечено: кто что читает, от сих и до сих.
Наши Пушкины сменяли друг друга, первых из них, узнав, встречали веселым комментарием, но вскоре зал затих, смотрел во все глаза и внимал во все уши. Спектакль не спеша катил к первому свиданию Онегина с Татьяной, я бдительно следил за текстом и не сразу уловил тревожный шепот: «Нестор Петрович, вас зовет Светлана Афанасьевна!» Я передал книжку свободному Лазаренко и спустился по ступенькам в коридор.
В наши распахнутые ворота въехала новая беда – сбежала Коровянская! Ляпишев видел, как Вика шмыгнула в класс, превращенный в женскую гримуборную, и вскоре выскочила в своей современной одежке – кофте и твидовой юбке, – убежала, размазывая по лицу остатки грима. Видел, да не сообразил, не догнал – не вернул в коллектив.
– А Тимохин знает об этом? – спросил я, считая это главным.
– Вряд ли. Он ушел в сортир покурить, – сказал Ляпишев, он уже отбыл на сцене и сейчас как бы исполнял обязанности Коровянской: знал все о всех.
– Теперь не имеет значения, знает – не знает, – простонала несчастная Светлана Афанасьевна. – Все пропало! Какой «Онегин» без Татьяны?!
– Давайте сыграю я, – вызвался Ганжа и хоть бы моргнул, взгляд его был безоблачно чист. – А что? Вон японцы, они в своем театре кабуки себе позволяют: баб, извиняюсь, женщин играют мужики. Японские, конечно. Сам видел, наш сухогруз стоял в Ниигате. И мы, как в песне, сошли на берег.
– Гри… то есть Ганжа. Вы меня своими инициативами когда-нибудь убьете. – Говоря это, она отвлеклась на мое лицо, забормотала: – Действительно, если удлинить брови, обозначить рот, смягчить подбородок. Само собой, парик. У вас округлый абрис. С Викой вы почти одного роста.