Большая перемена — страница 38 из 44

Мы, ничего не понимая, следили за ее пассами вокруг моей головы. А она наконец вынесла приговор:

– Нестор Петрович, Ганжа прав: Татьяной будете вы!

– Но я не учил наизусть, – засопротивлялся я отчаянно. – И притом, как женщина я недостаточно привлекательна.

– Мы вас подмалюем! – Светлана Афанасьевна вдруг проявила несвойственную ей твердость. – С письмом Татьяны оставим вариант Коровянской: прочтете по бумаге. Для второй встречи что-нибудь придумаем. В крайнем случае нагло прочтете по книге. Вам не привыкать. – Видать, она вспомнила случай в милиции.

– Но коли так, проще это поручить любой нашей девушке. Не надо изощряться ни вам, ни мне, – ухватился я даже не за соломинку, а толстое надежное бревно.

– Все! – отрезала постановщица. – Я вижу Татьяну именно такой и другой не желаю! И вам, Нестор Петрович, я верю больше, чем себе! Вы не подкачаете! А вам, Ганжа, я поручаю Тимохина. Он не должен знать о замене, иначе он сорвет спектакль. Как вы это сделаете, меня не касается, не должен – и точка! Известите нас, когда он выйдет на сцену. Мы будем ждать в гримуборной. Нестор Петрович, марш переодеваться! У вас цейтнот! – Она отдавала команды подобно полководцу в разгар боя.

Меня завели в женскую гримерку, оставили одного, я напялил на себя платье, брошенное Коровянской, потом явилась Светлана Афанасьевна и занялась моим лицом – загрунтовала его белилами и принялась на нем рисовать, мазать и красить, будто холст, натянутый на подрамник. Оказывается, в институтском драмкружке, куда она ходила, кружковцев учили этому делу. В разгар ее работы в класс заглянул Ляпишев и сообщил: Тимохин прошел на сцену. Моя визажистка заторопилась, и через минуту я, щедро намазанный белилами, нарумяненный, насурмленный, стал похож на старую графиню из «Пиковой дамы».

– Конечно, все сделано второпях. Но вы, признаться, вполне. Я бы даже с удовольствием завела такую подругу, – изрекла Светлана Афанасьевна, любуясь своей работой. – Если вы не понравитесь Тимохину, значит у него туго со вкусом. Ну, ступайте! Ни пуха вам, ни пера, Нестор Петрович!

– Извольте, драгоценная Светлана Афанасьевна, отправиться к субъекту с копытами и рогами! – ответил я, будучи истинным кавалером.

Татьяна задерживалась, и, как мне рассказали потом, Онегин-Тимохин поначалу играл терпеливое ожидание, прохаживался по сцене, поглядывая на часы, потом занервничал и, заподозрив неладное, устремился к выходу, но тут ему навстречу из коридора поднялся Ганжа, вытолкал его назад на сцену. Пушкин не учел в своем романе такой оборот, поэтому Григорий говорил от себя и прозой:

– Экий ты, Онегин, нетерпеливый! Тебе подавай сразу! Сейчас она придет. Женщины вечно опаздывают. Неужто запамятовал? А еще бабник из Петербурга! И говорят, известный.

– Зарецкий! А ты выскочил зачем? Дуэль будет потом.

– Да вот узнал о твоей свиданке и решил убедиться, все ли у тебя в норме. Все-таки друг. Или не друг? – испытующе спросил Зарецкий.

– Друг, – растерянно подтвердил Онегин.

– То-то, свидание – ответственное дело. А у тебя перекошен фрак. Что подумает Татьяна? Дай-ка одерну. – И Зарецкий поправил на Онегине фрак. – Да ты никак валялся в курятнике. – И под хихиканье в зале снял с его плеча воображаемую пушинку.

– Ганжа, это ваша отсебятина? Или так положено по замыслу? – подала голос из первого ряда насторожившаяся директриса.

– Екатерина Ивановна, все идет по плану! Как известно, шаг в сторону… со Светланой Афанасьевной шутки плохи, – заверил Ганжа. – Сами знаете, а не знаете, и хорошо. Тогда я за вас спокоен.

К этому времени подоспел и я, взбежал по ступенькам на сцену, наступив по дороге на длинный подол и едва не упав, но устоял, поправил парик и мелкими шажками, подражая женской походке, направился к Онегину, обмахиваясь, будто веером, письмом Татьяны и тем самым прикрывая свое лицо. Я бы и повилял бедрами, да у меня не было таковых.

– А вот и она! А ты боялся! Смотри, не упусти свое. Понял? Не зевай! – воскликнул Зарецкий и, дружески ткнув Онегина в бок кулаком, покинул сцену.

Проходя мимо, он мне послал будто бы страстный воздушный поцелуй. Мы с Тимохиным остались один на один. Я два дня его ловил и не мог поймать, он пропускал уроки и получил вторую двойку по физике.

Онегин между тем напряженно следил за моим приближением, вглядываясь в мое изображение. Его следовало опередить, но он не дал мне вымолвить и слова.

– Нестор Петрович? Нестор Петрович, что с вами? На вас нет лица!

Я зашипел:

– Онегин, вы что? Неужели меня не узнаете? Это же я – Татьяна Ларина! Решила вручить письмо сама. Так будет надежней. Оно сугубо личное.

– А где Вика? Куда дели Вику? Я так не договаривался! – не слушая меня, забеспокоился Тимохин.

– Петя, я здесь! Я живая! – крикнула Коровянская откуда-то из задних рядов.

– Онегин! Не отвлекайтесь! – одернул я ученика и, откашлявшись, начал: – «Я к вам пишу – чего же боле…» У вас по физике вторая двойка! Чем вы можете объяснить этот нонсенс?

– Нестор Петрович, «вы ко мне писали, я прочел души доверчивой признанья…». Про нонсенс не знаю, а двойка, ведь я же репетировал! Общественное дело! – Он не чувствовал своей вины, это было началом «звездной болезни».

– Онегин, «теперь я знаю, в вашей воле меня презреньем наказать…». А репетиции не должны мешать учебе…

Меня перебили – на сцену выскочила Нелли и представилась залу:

– Я няня Татьяны! – и обратилась ко мне: – Нестор… Татьяна, извиняюсь, Татьяна, – поправила она себя. – Сейчас со Светланой Афанасьевной приключится обморок!.

– Все, Онегин! Надеюсь, этот урок пойдет вам на пользу! Что у нас дальше? «Но вы, к моей несчастной доле…»

Мы под смех зала доиграли нашу сцену до конца, а далее Ленский под гитару спел «Куда, куда вы удалились», Онегин его убил и снова встретился с Татьяной, на этот раз в Петербурге. Получив от зала согласие на наши выверты, я, не стесняясь, прочел ее монолог прямо по книге. А после того, как Пушкин в исполнении моего единокровника Лазаренко отбарабанил заключительные строки романа, нашу труппу трижды вызывали на «бис». И особо бурные аплодисменты достались Тимохину и скромному учителю истории – я думаю, за наш первый диалог.

После спектакля народ перетек в спортивный зал, и начались танцы. Теперь зрителем был я, переодевшись и смыв грим, сидел на стопке гимнастических матов, смотрел на танцующих. Сегодня они – нарядные, бросили в бой все свое лучшее из небогатого гардероба – некоторых я узнал не сразу, разгадывал, как шараду. Я их всех люблю, но одна из них на меня настрочила клеветнический донос. А может, авторов было двое? И за ней, в свою очередь, скрывался некий он. Но ответ навсегда останется для меня тайной. Она навечно повиснет в воздухе, подобно улыбке Чеширского кота, только с отрицательным знаком, – усмешка, кривая, как непальский нож. А сейчас она или они были увлечены этим маленьким праздником. Ну и пусть веселятся – я на нее или них не держал зла и с интересом смотрел на их веселье.

Посреди зала в паре с сорокалетним шестиклассником Нехорошкиным кружилась Алла Кузьминична. У завуча был строгий вид, казалось, вот-вот она прервет танец и, обратившись к залу, скажет свое обычное: «Товарищи, ну сколько раз можно предупреждать?!»

А вон вальсируют Ганжа и Светлана Афанасьевна. Учительница вдруг остановилась, опустила руки, и я стал снова, уже в который раз, зрителем знакомой картины: Светлана Афанасьевна что-то выговаривала Ганже, а тот, как всегда, отвечал с усмешкой. Вчера я его спросил: «Ну и как вам видится ваше ближайшее будущее? Надеюсь, вы понимаете: покрывать вас дальше я не имею права. Да и какой смысл? По-моему, вы уже добились своего». – «Да, – подтвердил Ганжа, – со Светкой у нас полный окейчик. Сеанс с гипнозом все-таки дал результат. Но если вы не возражаете, я продержусь до конца четверти. Иначе в нашем классе понизится посещаемость, и, не дай бог, его сократят. А ваша зарплата и без того видна только в микроскоп», – закончил он в своем стиле. «Ганжа, не думайте обо мне», – сказал я, не найдя ничего глупее.

Мимо меня, отвлекая от размышлений, грациозно проплывает Виктория Коровянская. Если бы она была так же умна, как красива! Ее партнер – ну разумеется, Петр Тимохин. Он что-то бормочет своей даме на ухо, возможно, об узком семейном круге, коим он бы с удовольствием ограничил жизнь.

И сердце опять начинает легонько пощипывать память. Когда мы с Линой танцевали вальс, она слегка откидывалась назад, на мою руку, и напевала себе под нос. Но вот заводили танго, и она, затихнув, приникала ко мне. Ее волосы, с еле уловимым запахом хвои, щекотали мой нос.

Теперь я сидел в углу зала на жестких матах, словно на отшибе, завидовал танцующим и отчаянно проклинал себя за то, что когда-то не использовал сполна дивные, подаренные мне минуты.

Перенесшись в замечательное прошлое, я не заметил, как ко мне подошел Ляпишев.

– Нестор Петрович, я давно хотел признаться, да не хватало духа. Значит, так. Ганжа врезал мне по делу. Я нехорошо сказал о Светлане Афанасьевне. Не то что нехорошо. Я ее уважаю. Я сказал, как говорят мужики, когда проходит отличная баба. Ну, вы знаете сами.

– Не знаю. А что говорят? – спросил я с любопытством.

– Тогда вам лучше не знать. Нестор Петрович, вы меня простили?

– Прощения вы должны просить у Ганжи.

– Он меня амнистировал, – оживился Ляпишев, – врезал прямо в глаз. Вы видели сами. Будто наградил почетной грамотой!

– Геннадий, вот ты где?! – сбоку к нам приблизился Петрыкин.

Он тоже был на спектакле, я ему лично отнес приглашение и сунул в почтовый ящик. Билет был в единственном экземпляре, остальные зрители обошлись афишей, выставленной в вестибюле. Я сам нарисовал на листке ватмана, раскрасил цветными карандашами – персонально для Петрыкина.

– Васильич, тебе чего? Ты уже высказал все! – расстроился Ляпишев.

– Не все. Я вот о чем подумал. Стишок ты прочел, но этого мало. Я же не ради этого стишка тебе отдал первую смену. Будем, Гена, из тебя делать полновесного человека. Пойдем обсудим. – Он взял Ляпишева под руку и потянул за собой.