– Нестор Петрович! – беспомощно вскрикнул мой ученик.
Но я только развел руками. Затем, словно в очереди, ко мне подступили Коровянская и Тимохин.
– Вот, нашлась! Но я к вам по неотложному вопросу. Нестор Петрович, подтвердите: это же я на нее стукнул, ну, что она тунеядка! – потребовал Петр. – Она не верит, говорит: я не способен.
– Как же я могу подтвердить, если это была анонимка? – спросил я с улыбкой.
– И я тебя назначил Татьяной! Сказал: или ты, или никто! – похвастался Тимохин. – Нестор Петрович подтвердит и это. Правда, Нестор Петрович?
– Эх ты! А я думала, будто нравлюсь тебе. – Коровянская обдала Тимохина презрительным взглядом.
И попыталась уйти, но он удержал ее за руку.
– Нравишься, и еще как! – загорячился Тимохин. – Хочешь, сходим в буфет? За мой счет! – После этого он сделал над собой страшное усилие, будто с помощью мысли перевернул себя с ног на голову, и в отчаяньи воззвал ко всему залу: – Я всех приглашаю в буфет!
У тех, кто слышал, его жалобный призыв вызвал смех.
– Я серьезно, – обиделся Тимохин. – И вас, Нестор Петрович!
– Спасибо, я сыт по горло, – пошутил я со скрытой горечью.
У Тимохина была Коровянская, у Ляпишева Люська, из-за которой он пропускал уроки, сейчас он с ней уже отплясывает посреди зала, показывая высший пилотаж, обретенный на городской танцплощадке, и у Ганжи водилась девушка, пусть и тайная, но тем не менее ему предоставилась замечательная возможность вступиться за ее честь. А я был одинок и сейчас никому не нужен, посторонний на чужом празднике.
Впрочем, не только я куковал в одиночестве – возле окна печально торчал еще один перст-отщепенец, да не кто-нибудь, а тот, кого я только что зачислил в везунчики, Григорий Ганжа, самый веселый человек в школе. Я опознал его, наверно, только с третьей попытки: до того он не был похож на себя, всем известного разбитного малого, никогда не унывающего Ганжу. У этой его неожиданной ипостаси был понурый вид.
Грусть и этот ученик до сих пор были несовместимы. Поэтому я – его учитель подошел и для верности спросил: он ли это?
– Я это, я! Понимаешь, Нестор, Светка не верит, что я ее люблю. Думает, будто я, как всегда, придуриваюсь. Ну, я такой: мне учиться скучно. Но счастье не в четверках и пятерках, верно? Это же смешно! «Тебе снова поставили двойку, нет, ты меня не любишь».
Однако ему было не до смеха, и он говорил со мной, как парень с парнем, словно мы были с одного двора.
– И где же твоя краля? – поинтересовался я в его духе.
– А, фыркнула и куда-то испарилась, – пожаловался Ганжа, точно потерял последнюю надежду.
– Стой здесь! Отсюда ни шагу! Представь: ты противотанковый надолб и тебя врыли в землю, – я взглянул себе под ноги, – конечно, не буквально в землю, а каким-то образом в паркет. Но ты жди. Я ее приведу за узду! – Сказано, разумеется, самонадеянно, и наша филологиня не кобылица, но учитель я или какой-нибудь хухры-мухры?!
Я оглядел зал, но Светлана Афанасьевна точно аннигилировала.
Нашел я беглянку в учительской, она сидела на стуле, в дальнем углу комнаты. Случается, говорят, будто любящие мужчина и женщина – две половинки, я подтверждаю: это так! Светлана Афанасьевна в сей момент собой являла зеркальное отражение Ганжи: тот же понурый вид и тонкие руки, беспомощно упавшие вдоль безвольно поникшего тела.
Я бросился перед ней на колени, как царь Соломон перед любимой женой, дочерью фараона, может, и перед царицей Савской, кто знает, о чем они говорили, оставшись с глазу на глаз, и с жаром произнес:
– О, ты прекрасна, возлюбленная моя! Дай мне услышать голос твой, он как… как – (именно как, я забыл, но тут же вспомнил), – нет, никаких «как», просто голос твой сладок! Когда ты говоришь, мои уши распускаются подобно розам. Любимая, подай свой голосок! – Кажется, последнее я сочинил от себя и совершенно некстати: именно сегодня она потеряла голос.
– Нестор Петрович, вы сошли с ума! – просипела, испуганная та, кого я назвал своей возлюбленной, и привстала со стула.
– Светлана Афанасьевна, неужели вы не видите очевидного? – спросил я с досадой. – Перед вами ваш несчастный, отвергнутый вами Ганжа! – И, не давая ей опомниться, продолжил этот страстный монолог: – А глаза твои голубиные под кудрями твоими, волосы твои как стадо коз, сходивших с горы Галаадской! Как лента алая губы твои, и уста твои как половинки гранатового яблока. Шея твоя подобна столпу Давида!
Светлана Афанасьевна рухнула на стул, не сводя с меня широко распахнутых от изумления глаз, а может, ее привело в такое состояние какое-то иное чувство.
А я ковал железо, неистово роясь в своей памяти:
– Два сосца твоих как дойни молодой серны, пасущейся между лилиями! Округление бедер твоих как ожерелье, дело рук искусного художника! Живот твой – круглая чаша, в которой не истощается ароматное вино! Лина, кто эта блистающая, как на заре, прекрасная луна? Это ты! – вскрикнул я, увлекшись.
– Нестор Петрович, не отвлекайтесь! – вдруг, будто проснувшись, одернула меня Светлана Афанасьевна.
– Прошу прощения, а стан твой похож на стройную пальму! И груди твои как виноградные кисти, – добавил я.
– Что же я, дурочка, тут с вами рассиживаю?! – возмутилась моя слушательница. – Нестор Петрович, не задерживайте меня! Гриша, где ты? – С этим воплем она выбежала вон.
И вон какая произошла штука: к ней вернулся ее прежний высокий звонкий голос.
– Голубица моя, в ущелье скалы под кровом утеса, – пробормотал я, оставаясь на коленях, надо же было чем-то закончить свой номер.
Я вернулся в зал, а там будто ничего не изменилось, – те же танцы, те же веселые возбужденные лица. Ганжа и Светлана Афанасьевна уже были вместе. Они прошли мимо меня в ритме танго, и я услышал короткий обмен репликами:
– Ганжа, теперь вы должны, нет, прямо-таки обязаны выучить стихи. Их писала не я. Автором считается царь Соломон. И называются они «Песнь песней». Выучите и будете читать мне каждый день!
– На ночь? – дурачась, живо поинтересовался Ганжа.
– Гриша, я серьезно. Этим песням тысячи лет, а у меня такое чувство, будто они посвящены мне, живущей теперь, какой я тебе кажусь сейчас. Они наши с тобой стихи! Ты пока еще не знаешь!
– Светк, я их вызубрю и тебя замучаю, затерзаю, буду читать на каждом шагу. – И вот что интересно: при сем он был серьезен. Таким серьезным его, наверное, только дома видела мать, и то не каждый день.
– Я готова умереть, слушая, что творил Соломон. Если на этот раз такое сможешь ты…
– Ты меня знаешь: я скажу все, что хочешь. И покруче твоего Соломона! И сделаю так, что ты останешься жива. А вообще-то, я не так дремуч, как тебе кажется. Эти песни слышал однажды в парке, на летней эстраде их читал московский артист. Он что-то говорил про твои губы, шею, твои бу… извини, твой бюст, стан и, не обижайся, бедра. Какие они в частности и целом. Сравнивал их со всяким. По-моему, у тебя все гораздо офигенней.
И это было сказано всерьез. Однако одновременно с этими словами его ладонь легкомысленно скользнула с ее лопаток на тонкую талию, в опасную близость к выразительным бедрам. Это в нашем-то пуританском обществе, при нравах коего нам с Линой приходилось бегать на вокзал. И Светлану Афанасьевну можно было понять, она запаниковала:
– Гриш, опомнись! Вокруг педагоги и ученики. Они тоже взрослые.
– Ну и пусть смотрят, – цинично сказал Ганжа. – В городе каждая собака знает, что мы с тобой любим друг друга. О кошках я уже не говорю. От этих ничего не скроешь.
Они поплыли к центру зала, в столпотворение танцующих, а мной занялась Нелли, подошла, неуклюже изобразила книксен и торжественно произнесла:
– Нестор Петрович, сейчас белый танец. Я выбрала вас.
– Благодарю, Нелли, за честь.
– Вы не шутите? Вы и вправду рады?
– Конечно, Нелли. Я польщен.
И мы вышли в круг. Я давно собирался поговорить с Ледневой, прояснить ее роль в истории с пирожками, да на это не было времени, и теперь представился удобный случай. Только бы найти подходящий повод для очень деликатного разговора.
Я был погружен в эти поиски и не сразу заметил: наш с Нелли ансамбль оказался в центре всеобщего оживленного внимания. Моя дама возвышалась надо мной на две головы, точно водонапорная башня возле рядовой постройки. А я у подножья этой башни машинально привставал на носки. Наверно, наш танец смахивал на эстрадный номер. Эта комедийная ситуация заставила меня отбросить дипломатию и немедля приступить к воспитанию своей заблудшей ученицы.
– Леднева, спасибо вам за вашу теплую заботу, но я не голодаю. Утром жарю яичницу и пью сладкий чай, вечером делаю бутерброды и снова чай, тоже, представьте, с сахаром. Днем обедаю в столовых, могу взять щи или борщ и даже котлеты. А вы лишаете себя и отца калорий, необходимых для ваших организмов. Вы много работаете и должны питаться сытно и обильно, – выложил я, решив не ходить вокруг да около.
– Нестор Петрович, я вас люблю! – вот что я услышал в ответ.
И как это было сказано! С обожанием! С восторгом! Это было подобно удару по темени. Слава богу, у меня, кроме ипостаси мужчины, есть и вторая – педагога. Первая сейчас же запаниковала, не зная, как быть, – мне в таких чувствах еще не признавалась не одна женская душа, – но вторая, учительская ипостась быстро опомнилась и строго произнесла:
– Леднева, я должен с вами поговорить!
Я привел ее в учительскую, там никого не было – ну разве что за столом, в дальнем его конце, сидела пожилая учительница географии, но она сонно клевала носом, облокотившись на пухлые подшивки газет, и потому была не в счет.
– Садитесь. – Я указал Нелли на стул, а сам устроился за столом завуча. На этом месте я чувствовал себя уверенней – вид классных журналов и расписания уроков, висевшего на стене, оказывал мне внушительную поддержку. – В чем же дело, Леднева? – Я строго постучал карандашом по настольному стеклу.
– Я лю… люблю, – повторила она упавшим голосом.