– Слыхал об этом Сантосе. Я другое имел в виду. Ты то и дело промахиваешься мимо мяча, и это ставит в тупик, – пожаловался десятый.
Этот матч мы профукали со счетом три – шесть. В понедельник после уроков я выловил Карла у дверей класса и поинтересовался, что он получил на уроке немецкого языка.
– Я-то четыре, а чого зробили вы, Нестор Петрович? Три – шесть! И все из-за вас, – с горечью произнес ученик.
– Функе, вы еще ко всему и не умеете считать, – сказал я с укором. – Если к нашим трем мячам прибавить вашу четверку, каков будет итог? Ну-ка пошевелите мозгами! В итоге получится: семь! Вратарь, победили мы, со счетом семь – шесть!
Вот и закончилась первая четверть, перекочевала в музей памяти, заняла место в одной из ее сот. Теперь от нее только и осталось: «А помните, как Ляпишев…» Или другой имярек. Мы вывели оценки ученикам, кому что, справедливо и не совсем, и после коротких каникул началась четверть вторая, а вместе с ней пришли и наши новые педагогические страдания. Запал, приведший рабочий люд в нашу школу, видимо, пригас, и число дезертиров к этому времени стало расти с обескураживающей быстротой. Случалось, на своих уроках я с грустью насчитывал по десять-двенадцать учеников. Класс напоминал лес после беспорядочной и интенсивной вырубки. Мы их ловили по всему городу, убеждали, и словно бы не без успеха, однако через день-два они снова подавались в «нети». «Коровянская, где остальные?» – обращался я к нашему «справочному бюро», минуя старосту, но Вика и та беспомощно разводила руками, не знала и не ведала и она. А это уже смахивало на катастрофу. Правда, мои бывалые коллеги утверждали, будто аналогичная ситуация повторяется из года в год, но мне от этого не было легче. Я ходил по граблям, мой лоб украшали синяки и шишки, не в прямом, разумеется, смысле – это всего лишь метафора.
Сегодня после урока в седьмом «Б» я вышел в коридор и увидел беглянку Елизавету Шарову. Лизы не было две недели, и я, наверно, стер подошвы, бегая по ее душу то на швейную фабрику, откуда она уволилась, то на квартиру, где ученица снимала угол, а теперь съехала, и неизвестно куда. «Ура, все-таки она вернулась», – порадовался я и напрасно – маневры Шаровой говорили об обратном. Она топталась возле директорского кабинета, зачем-то караулила Екатерину Ивановну – спрашивается: зачем? – а заметив меня, пустилась наутек. Но я, обретший за эти месяцы выносливость стайера и скорость спринтера, настиг ее на лестничной площадке.
– Нестор Петрович, я бросила школу. Пришла забрать документы, – сказала она, собравшись с духом, после того как я выложил свои упреки.
– Чего ради? – Я искренне удивился. – Учились вы относительно сносно, по-моему, не особенно напрягаясь. У вас бывали четверки и, помнится, даже три пятерки. Что же стряслось теперь?
– Ничего не стряслось, а так решил Сережа, – произнесла она с тяжким вздохом.
– Кто этот умник? Кажется, вы до сих пор не замужем. Или мои сведения устарели?
– Сережа – мой жених. Он думает, будто ко мне клеится вся школа. Мужчины, конечно. По его мнению, я безумно красива. И мимо меня не пройдет ни один парень. А я, безвольная, могу не устоять.
Я видывал Елизавету сотни раз и сейчас в тысячу первый посмотрел на нее, как бы отстранясь, глазами незнакомого мне Сергея, и все равно не нашел в ее облике ничего особого, более того, нос Шаровой был по-прежнему несколько длинноват и оставался тяжел совсем не девичий подбородок. Но я не Сергей, и если он свою девушку считает великолепной, влюбленного не сбить с его позиций ни танками логики, не совлечь и хитроумными плетениями красноречия, этот слепец устоит в своем прекрасном заблуждении.
– Может, вы ему дали какой-то повод? – спросил я напрямую. – Ревность глупа, верит и в то, чего никогда не было и быть не могло.
– Что вы, Нестор Петрович, что вы! Не было даже намека! – заверила Шарова.
– Ладно, мы это обсудим потом, после уроков. А пока ступайте в класс.
После занятий я задержался в учительской, просматривая журнал своего класса, и забыл о Шаровой. А когда, облачившись в плащ из темно-синей болоньи, вышел в коридор, школа уже была пуста. Однако Елизавета ждала меня, притулившись к стене за моей спиной. Я ее поначалу и не заметил, пока она сама не подала голос. Разговор мы продолжили, спускаясь по лестнице в вестибюль.
– Шарова, я поговорю с вашим женихом. Где его легче поймать? Дома? На работе? – спросил я, стараясь не тратить время на лишние слова.
– И что вы ему скажете? Я не красива? Я это знаю сама, – произнесла она печально.
– Не переживайте, вы достаточно симпатичны. Я скажу другое: ему нечего опасаться и за себя, и за вас, наши мужчины – народ благородный. Ну а дальше посмотрим по обстоятельствам.
Поравнявшись с гардеробом, она предложила:
– Нестор Петрович, вы идите, уже поздно, а я пока оденусь. И все равно мне в противоположную сторону.
– Вот именно, поздно. Я вас провожу, к тому же вы задержались из-за меня.
– Не надо! Я дойду сама, я не боюсь! – на самом деле испугалась Шарова.
– Неправда! Вы боитесь. Кого? Сергея? По-вашему, он ждет?
– Вполне возможно.
– Отлично! Значит, не придется его искать. И успокойтесь, с вами я! – напомнил я, веря в могущество учителя.
Елизавета оделась в дешевое осеннее пальтецо, и мы вышли на улицу, под свет лампочки, прикрученной над дверью. Он, свет, отложил на асфальте слабо-желтый полукруг, за его границей стояла густая зловещая темь. Из ее черноты навстречу нам, точно призрак, выдвинулся здоровенный парень в берете и кожаной куртке, из ее коротких рукавов свисали две гири, оказавшиеся, при тщательном рассмотрении, человеческими кулаками.
– Интересно, чем ты с ним занималась все это время? – спросил верзила мрачным басом. – Оформляли твои документы?
– Нестор Петрович, мой классный руководитель, учитель истории. – Шарова выставила меня, словно щит, не в буквальном, конечно, смысле. – Я тебе рассказывала о нем.
– Как же, ты им достала меня до самого копчика. Только я учителей не терплю с самого детства. Они надо мной покомандовали всласть, с меня довольно! Сами нищие, а туда же! Пойдем, руководитель, потолкуем. – Сергей движением головы указал на темь, видать, собираясь расправиться со мной поодаль от людских глаз.
Мои надежды на магию учительского имени разлетелись вдребезги, точно были из тончайшего стекла, и я через мгновенье останусь наедине с грубой и, наверное, безжалостной физической силой. Не будь рядом свидетеля, моей ученицы, я бы задал стрекача и, возможно, сумел удрать – такие тяжеловатые, как Сергей, люди бегают не больно-то шибко. Мне совершенно неуместно вспомнился Ляпишев с его внушительным синяком. Скоро и я обзаведусь таким же украшением, а может, их у меня будет много – целое созвездие синяков.
– Согласен. Я буду с тобой драться, – сообщил я после краткого раздумья, на долгое у меня не было времени, – но при условии: ты мне дашь расписку: в случае твоей смерти я ни при чем, ты будешь виноват сам! Я не хочу из-за тебя париться в тюрьме!
– При чем тут тюрьма? Ты будешь гнить на кладбище, – возразил Сергей, он же Елизаветин Сережа.
– На кладбище отправишься ты, а я на нары, если у меня не будет твоей расписки.
– Ты вооружен? – Мой враг нахмурился, хотя на его угрюмой физиономии для этого темного чувства, казалось, уже не было места.
– Мое оружие – кулак! – ответил я с пафосом, а если откровенно, держась из последних сил. – Ладно, буду с тобой честен. Я – боксер. В весе комара. Не слыхал? А зря. Пятнадцать движений в секунду! Раз-раз! И нокаут! Еще бы, пятнадцать ударов в челюсть, один за другим! Видел, как долбит отбойный молот? Вот так бью и я! Иногда со смертельным исходом. Одного убил точно. Второй получил инвалидность. Я, разумеется, не хотел, но так получилось. Азарт! Тебя я тоже убивать не собираюсь, как уж выйдет, не обессудь. Ты от чего предпочитаешь откинуть копыта? Хук? Апперкот? Могу хореем и ямбом, – предложил я, учтя уровень его эрудиции. – Но прежде дашь расписку.
– Нестор Петрович, он больше не будет! – взмолилась Елизавета.
– Шарова, не путайтесь под руками! Это поединок настоящих мужчин! – сказал я девушке и обратился к Сереже: – Сейчас я достану чистый лист и авторучку и помогу тебе составить бумагу. У меня уже есть кое-какой опыт. В конце припишем: «Не поминайте лихом!»
Я открыл портфель и сделал вид, будто ищу лист и стило, лихорадочно размышляя: а вдруг он согласится и напишет и что будет потом? Мое ближайшее будущее казалось страшным.
– Погоди! – Сергей остановил мои поиски. – А ты… вы, случаем, меня не берете на понт?
– А ты… вы рискните, – посоветовал я, снова идя ва-банк. – Но я не жажду крови и предлагаю компромисс: Шарова ходит в школу, а я беру ситуацию под свой контроль. Тот, кто посягнет на вашу невесту, будет иметь дело лично со мной! Ну разве что она сама, тогда я пас!
– Лизка-то?! Да она недотрога! – возмутился жених.
– Тогда вам полный смысл принять мое предложение.
– Вы меня прижали! Не пойму как, однако загнали в угол. Но учтите: под вашу ответственность. Проморгаете, не посмотрю, что вы комар, – предупредил жених.
Мы расстались на этом перепутьи – Шарова тотчас вцепилась в локоть своего Сережи, и они ушли в темноту. А я пошагал на остановку трамвая и, сидя в вагоне, под стук колес и скрежет на поворотах, подвел итоги: Шарову вернул, а Лазаренко снова точно сгинул, не появляется в школе четвертый день, можно подумать, наша кровь Северовых, жадных до знаний, истекла из его вен. Ляпишев исправил двойку, но зато Функе получил единицу. И так без конца. Вчера я был с Нелли в кино, мы смотрели новый фильм «Летят журавли»…
…Когда я в оговоренное время подошел к кинотеатру, Леднева уже была там, позвала меня из длиннющей очереди, вившейся перед кассой, однако ее старания кончились ничем – стоявшая перед нами дама забрала два последних билета. Именно два, и увела их прямо перед нашим носом – следующими за дамой были мы.