Я все же вклинился в ее монолог:
– Это была ученица. Я проводил мероприятие, внеклассное, я ее воспитывал с помощью искусства.
– Говорят, мужчины невысокого роста и субтильной конституции обожают высоких крупных женщин. Это правда? – спросила Лина, пропуская мою справку мимо ушей.
– Я этот вопрос не изучал. Нелли Леднева…
– Когда я тебя увидела с Нелли, – перебила Лина, – я себе сказала: «К черту самолюбие! Завтра я этого распутника Нестора непременно дождусь, если понадобится, проведу ночь у его порога, на коврике для ног, а с ним поговорю. Иначе этого романтика обворожит если не эта, то другая ученица». Баба Маня оказала любезность и разрешила переждать в твоей комнате. Но не сидеть же сложа руки. И я, как видишь, не сижу.
Мне бы, дураку, промолчать, но я вздумал взять мелочный реванш, попрекнул:
– Ты сама хороша. Я видел тебя под руку с Эдиком. Более того: ты ему доверила святая святых – свое помойное ведро!
– У нас общее ведро! Эдик, к твоему сведению, – мой двоюродный брат. Он меня оберегал, боялся, как бы его дорогую сестрицу, девушку из станицы, не обманул искушенный городской ловелас. Между прочим, твои рассуждения о древнем горшке он счел изощренной уловкой.
– Выходит, я болван? Полный, безнадежный?
Она подошла, вытерла руки о бабкин передник и коснулась чуть влажной ладонью моей жесткой шевелюры, будто проверяя на ощупь мой интеллект. И вынесла свое резюме:
– Ты не болван. Но пока неважно разбираешься в людях. Не представляю, как ты управляешься со своими учениками. Они же далеко не дети, а некоторые, видимо, старше тебя.
Она права: я не сумел разобраться даже в самом дорогом для меня человеке! А еще учу, как жить, других людей – ну не наглец ли?
Но оно мне так необходимо, это умение. Ох как его недостает! Я отвечаю за Авдотьина и Ляпишева. Я должен помочь Федоскину, из него может вырасти отличный конструктор, а он в последнее время захандрил: у Вани не ладится с математикой. Смешно: для Карла Функе я стал пропагандистом немецкого языка и оной же культуры, читал ему наизусть кое-что из средневековых мейстерзингеров. «На свете рыцарь Гартман жил…» Глаза немца из девятого «А» заволакивало туманом, но в его пелене рыцарю не было места, там Карл мысленно ловил мячи… Кроме них, есть еще на белом свете и литейщик Лазаренко. Я не забыл и о нем. Он получает сто сорок рублей, вдвое больше своего учителя, и от этого безудержно счастлив. Кстати, о Коровянской. Вчера Вика приволокла справку с очередной работы, будто бы из швейного ателье. Печать неразбери-поймешь, похоже на «липу». И еще. До сих пор я не знаю точно: кто он, мужчина из голубого павильона, где мне так и не удалось скатиться на дно? Наш Маслаченко или некто другой, тоже плешивый и с ватой в ушах? Встречая на уроках его пристальный взгляд, я невольно поеживаюсь, точно он мой строгий экзаменатор, а у меня на коленях спрятана шпаргалка. И к ним добавилась Лиза Шарова, отныне я при ней вроде дуэньи. Словом, от забот кружится голова. Конечно, мне помогут директор, завуч, мои коллеги. И вот теперь вовремя подоспела Лина. Но видно, все-таки мне самому вместе с учениками придется заканчивать эту школу.
Комната отмыта и вытерта до блеска и будто увеличилась в размерах, хоть зови гостей и устраивай танцы. Лина ставит на этажерку последние книги. Движения у нее стали вялыми, замедленными, точно при киносъемках рапидом, – она устала, вычистив мою авгиеву конюшню.
– Лина, не надо было мучить себя. Я бы прожил и в пыли. Паутина не так уж нетерпима, как принято считать. Когда в комнате солнце, она сверкает радугой. Это красиво и совсем не страшно, а тебе еще идти домой.
Она посмотрела на меня сонно, с трудом вникая в мое бормотанье.
– Никуда я не пойду, не надейся. Останусь у тебя. Навсегда.
– И что ты во мне нашла? Сама-то замечательная и мудрая, – спросил я с неподдельным удивлением.
В случае чего я ей помогу осознать свою ошибку. Я – учитель, и у меня уже имеется кое-какой опыт.
Она вяло развела руками:
– Что именно нашла? Сама не понимаю. Но мне очень нравятся твой нос и уши. Такой нос, наверно, был у гадкого утенка.
Нечто подобное я уже слышал от Нелли. А еще говорят: сколько на свете людей, столько и вкусов. Вот и верь!
Она действительно заснула на моей кровати, прямо в платье, лишь успела снять бабкин передник и свалилась, точно сломанный цветок. Засыпая, она несвязно пробормотала:
– Летом поедем в станицу, зеленую-зеленую, там белые хаты, черешня, за околицей скифский курган.
Во сне она улыбалась, разумеется мне, кому же еще. Что это? Счастливый конец некой истории, ее закономерный хеппи-энд? Награда за некие мои скудные заслуги? Мол, старайся и тебе воздастся, и мне воздалось?! Да нет же! До финала моей истории еще, надеюсь, далеко. Мы всего лишь исправили нашу общую глупость. Не было ни злодеев, ни чьих-то подлых интриг, нас не разлучали обманом и клеветой, мы это натворили сами. От нас требовалось одно: взяться за ум и исправить ошибку. И Лина проделала это, у меня бы не хватило ума.
Я сидел на кровати, в ногах у Лины, удивительно счастливый. У меня было такое ощущение, будто я молод и могуч. А сердце бьется исключительно от счастья, оно его двигатель. Казалось, оно вот-вот вырвется из груди на простор к людям. Ему тесно в моей груди. Оно бьется, бьется. Вот оно уже пульсирует на моей ладони. Я мысленно выхожу на перекресток и, малахольный, кричу на весь город: «Люди, если у вас печаль или горе, пожалуйста, возьмите мое сердце! Оно переполнено счастьем!»