Секунда в секунду я нажал кнопку звонка. За дверью щелкнул замок, и передо мной предстала Лина, вышла сама, как подарок. За ее спиной, в глубине квартиры парадно били часы.
– А ты пунктуален! – одобрительно отметила Лина. – Как Людвиг Фейербах.
Она была в милом ситцевом халатике. Волосы влажно темнели, пахли хвоей. Кожей лица я чувствовал ее едва уловимое тепло. Я впал в умиление, словно она доверила мне самую сокровенную тайну.
– Пройди сюда. Я оденусь.
Волнуясь, я вошел в комнату. Напротив, в дверях, стоял мужчина.
– Нестор, – представился я, раскланиваясь, и с достоинством добавил: – Петрович.
Мне хотелось произвести на всех обитателей этой особенной квартиры солидное впечатление, как человека серьезного, более того, значительного.
Однако незнакомец оказался моим собственным отражением в трюмо. Больше в комнате никого не было.
– Давно не виделись, – сказал я себе с обескураженной усмешкой.
– Тебе не скучно? – спросила Лина из соседней комнаты, таинственно шурша там какими-то замечательными тканями, может нейлонами и шелками. – По-моему, ты разговариваешь сам с собой. Мы дома одни.
Наконец она выплыла ко мне, и я на мгновение усомнился: неужели я, Нестор Северов, сейчас пойду по городу, на глазах у восхищенных людей рядом с этой ослепительной девушкой. Затем себе возразил: «А почему бы и нет? Вот именно: я – Нестор Северов, без пяти минут аспирант! Черт возьми, истинно талантливому ученому и положена такая супруга, прекрасная, как Лина. И за чем дело? Сдам экзамен и женюсь. Заберу ее из станицы, пусть работает в городской школе».
Внизу, в подъезде, мы встретили дородную даму в шляпке и несколько старомодном длинном платье. Я узнал примадонну из театра музыкальной комедии – бессменную Сильву и Марицу.
– Тетя, знакомься: тот самый Нестор Северов! Как все говорят, будущий академик. – Вот так она тогда сказала, а я, болван, принял ее слова за чистую монету.
– Но к этому времени вам следует прибавить в росте. Сантиметров этак на тридцать, тридцать пять. Нарастить грудь и плечи. Заматереть! Академик, юноша, внушителен, точно оперный бас! – заключила примадонна, меряя меня взглядом на манер портнихи.
– Тетя, вспомни, каким был Наполеон. Наверное, не выше Нестора, ну разве что полней, но поправимо и это. Он женится, и его откормят не хуже Наполеона, – заступилась Лина, несомненно мысленно смеясь надо мной, считая меня полным ничтожеством.
Но примадонна, видать, не любила проигрывать, в спину нам донеслось:
– Ваш Наполеон ни в жизнь бы не взял верхнее «до»! Как ни старался. Вот так-то!
Но теперь-то мне известна подлинная цена ее улыбке и ее словам. И я убрал фото в ящик стола. Подумал и перевернул вниз лицом. Незачем себя терзать каждый раз, когда лезешь в стол.
Что ж, пусть Лина упивается своей аспирантурой. Она это заслужила, иначе бы ее не взял Волосюк. «А я, червь ничтожный, буду каждый день ползать в школу и мучить себя и детей», – подумал я с мазохистским налетом.
В школе меня непременно наградят кличкой. Вероятно, нарекут «рыжим». Постепенно мной овладело веселье самоубийцы.
А ночью мне приснилось, будто я и впрямь решил повеситься на крючке. (Как же я не догадался раньше, в яви, это же коронный номер неудачника: яд, петля и харакири.) И будто бы в моем кармане лежало письмо, короткое и всепрощающее, но должное вызвать горькое раскаяние у Лины и Волосюка. Причем я был не один – в компании таких же висельников из шести мужчин, словно нас собрали на особый сеанс. И вот мы стоим в спортивном зале, рядом со шведской стенкой и, задрав подбородки к потолку, разглядываем стальной крюк, предназначенный для гимнастического каната, но сейчас он гол, гостеприимно ждет нашей веревки.
– Ну, учитель, учи, как пользоваться этой штуковиной. Мы все в первый раз и, надо полагать, последний, – торжественно предлагает один из моих товарищей по суициду.
– Учитель-мучитель, – печально шутит второй.
Мне уже откуда-то известно: они – мой класс, а я – их учитель. И я начинаю урок:
– Крюк – одно из великих изобретений дерзновенной человеческой мысли наряду с колесом и порохом. Он состоит из стержня и собственно изогнутого жала. Именно за него покидающий этот бренный мир и цепляет свою веревку. Или прочный шнур, что кому больше по вкусу. Вот и все на сегодня, а может, и навсегда. Я тоже новичок, у меня дебют, как и у вас.
– И это действительно все? А я-то думал, – разочарованно тянет третий. – А мне сказали: «Нестор Петрович вам покажет все. Он – дока!» – передразнивает он кого-то, неизвестного мне. – И показали! Спасибо!
– Нестор Петрович! Вешаться так вешаться, не вешаться так не вешаться, нечего разводить бодягу, – раздражается четвертый, тучный мужчина…
У самого нет шеи – голова лежит прямо на плечах, как шар. Тройной подбородок сразу перетекает в грудь. «Да и какой крюк выдержит эту тушу?» – спрашиваю я себя.
Их бесцеремонность меня уже коробит. Я для них всего лишь школьный учитель – и какой со мной разговор? – а будь я хотя бы для начала аспирантом, они бы мне пели хвалебные гимны. И пятый, подтверждая мой невеселый вывод, начинает капризничать:
– Нестор Петрович, мне не нравится этот крюк, какой-то он несовременный. Я вешаться на таком не намерен. Хочу модный крюк!
В это время кто-то пробежал за окном и на ходу громогласно известил:
– В универмаге выбросили импортные электробритвы!
Толкаясь и пыхтя, мои ученики вываливаются вон из зала. «Вернитесь! Урок еще не закончен!» – кричу я истошно и, обгоняя собственные вопли и свой класс, первым влетаю в универмаг.
– Только что взяли последнюю, – говорит продавец, опережая мой вопрос.
– Безобразие! Дайте жалобную книгу! – требует жирный самоубийца.
Продавец насмешливо подмигивает и превращается в Лину. Рядом с ней, будто материализовавшись из воздуха, возник обескураженный Волосюк.
– Да, да, Нестор Северов, уже все продано. Так получилось. Постфактум и де-факто, так сказать, – тяжко вздыхает профессор.
– Ладно, я привык, можете измываться, – иронически улыбаюсь я.
С этой же иронической улыбкой я проснулся, умылся, поел и вышел на улицу.
– Дядя Нестор! – зовет пятилетний сосед Федяша и машет ручонкой.
Я осторожно машу ему в ответ, стараясь не расплескать свою улыбку. Она пока мое единственное утешение и защита.
– Алло, Северов!
Это подал голос отставник Маркин. Он за своей оградой копается в земле. Отставник – карапуз; не представляю, как его слушался целый полк. Во всяком случае, я почти такого же роста и поэтому испытываю к нему нечто похожее на родственное чувство. Маркин жмурится на солнце, поправляет завязанный на голове носовой платок. Узлы платка торчат, будто рожки. Ни дать ни взять – толстый добродушный черт.
– Как поживают шахматишки?
Маркин намекает на очередную партию. Предыдущую он проиграл с треском и не успокоится до тех пор, пока не возьмет реванш.
– Так как же? Может, сегодня?
Если раскрою рот, пропадет улыбка. Я в затруднительном положении. И все же мои губы с великим трудом разжимаются, образуя узкую щель, и я из себя выдавливаю:
– Сегодня я буду занят.
Покуда Маркин вникает в мой ответ, ищет в нем потаенный смысл, я бережно несу улыбку дальше по нашему переулку. Возле третьей по счету калитки старик Ипполитыч выговаривает прохожему.
– Вот вы! Проходите и не здороваетесь? – укоряет он мужчину в светло-сером костюме.
– Но мы ведь незнакомы, абсолютно! – озадаченно оправдывается мужчина. – Я не знаю вас, вы – меня.
– Это всего лишь формальности. Главное: мы все люди. Один биологический вид. Человек сапиенс! И следовательно, родня!
Старику уже за девяносто. В хорошую погоду его близкие выносят за калитку стул, и дед, накрыв колени легким одеялом, сидит на улице и здоровается с каждым прохожим. Это его последняя работа, ее он себе назначил сам. Мое спасение – он сейчас занят, и я проношу мимо свою спасительную улыбку.
Так с улыбкой, наверно кажущейся со стороны идиотской, я и вхожу в приемную гороно. Она оповещает и секретаршу, и всех ожидающих приема: «Ну, братцы-педагоги, радуйтесь! В вашем полку прибыло!»
– Видимо, вы из тех, кого считают везунками, – сказал заведующий гороно, когда подошла моя очередь. Я думал, он издевается надо мной, а он продолжал: – Вакансий у нас ноль! В городе переизбыток педагогов, безработные занимают очередь. Ждут! Но вам повезло. Сегодня в двенадцатую вечернюю школу потребовали историка. Срочно! Вечером на первые уроки.
И это он называет везением? Да мне безразлично, где коптить небо – в городской школе или сельской, в обычной дневной или вечерней. Стоп! Сегодня ночью у меня уже были взрослые ученики – шутница-судьба не промахнулась, сон оказался в руку!
А завгороно повел речь о задачах учителя. Наверно, так было положено – наставлять новичков. Он уткнулся взглядом в письменный стол и монотонно бубнил прописные истины, словно размазывал по тарелке невкусную жидкую кашу, так малыш оттягивает начало малоприятной трапезы.
– В общем, педагогика требует к себе добросовестного отношения. Так-с, что еще? Ребятишек нужно любить. В вечерней особенные ребятишки.
Он сказал «ребятишки», и его голос потеплел. Он поднял глаза, голубые, круглые, жалобные, – заведующему до смерти самому хочется в школу. Я это понял сразу, но не разделил с ним его собачьей тоски.
А я между тем уже работал в школе, да-да, был такой эпизод в моей пока не богатой биографии. Тогда все прошло как положено: я давал уроки, занимался классным руководством, даже провел родительское собрание, и случилось это на последней практике, незадолго до выпуска, и длилось два месяца, показавшихся мне целой вечностью. Сколько времени с тех пор утекло в реке по имени Лета, но я, вопреки утверждению великого Гераклита, вхожу и вхожу в одну и ту же проточную воду. Уже в который раз в канун практики меня останавливает в институтском коридоре Ольга Захаровна Машкова, назначенная куратором нашей группы, останавливает и говорит: