– Северов! Как вам известно, завтра у нас начинается практика. Я сочла необходимым вас предупредить: лично к вам я буду особенно строга. Наверно, вы неприятно удивлены? Объясняю: до меня дошли слухи, будто вы мой любимчик. И словно бы я вас выделяю среди своих студентов, захваливаю, ставлю завышенные оценки. Но это не так, и вы знаете сами. У меня никогда не было избранных, на моих семинарах, экзаменах все студенты равны. И тем не менее, дабы лишить сплетников пищи, я буду к вам не только строга, более того, я буду к вам придираться, ловить на мелочах! Держитесь!
Ольга Захаровна читала нам курс средневековой Европы, и многолетнее общение с той суровой эпохой наложило на нее свой отпечаток – в Машковой было нечто от норманнских женщин времен Эрика Рыжего. Казалось, если понадобится, она, так же как и его сводная дочь Фрейдис, оголив левую грудь, кинется с мечом на врагов, наводя на них мистический ужас. А сейчас, как ей почудилось, на ее светлое честное имя бросили мрачную тень. Не представляю, кто сочинил эту сплетню, если сочинил на самом деле. Что касается меня, лично я не только прилежно учил ее предмет, но и кое-что почитывал сверх институтской программы, на семинарах заводил с преподавателем спор, загадочный для других студентов, и таким образом выделял себя сам, без вмешательства Машковой. Мои однокурсники это осознавали и принимали как должное: если Северову ставят «отлично», значит он это заслужил. Но, видимо, кто-то не справился со своей вечно обозленной завистью, а может, ему по собственной инициативе захотелось доставить ближнему пакость, и негодник запулил в студенческие массы лживый слушок, хотя я сам о нем не слышал ни слова. И он, слушок, помойной мухой вился вокруг Машковой и назудел ей эту пакость в ухо, та поверила и приняла близко к сердцу, и теперь успех моей практики повис и закачался на тоненьком волоске.
– Спасибо за откровенность, но я, извините за дерзость, не дам повода для придирок! Постараюсь не дать, – ответил я, бодрясь и скрывая тревогу.
На твердом, будто вырубленном из скандинавского валуна лице Машковой, с волевыми складками возле резко очерченных губ, в темных горящих глазах со скоростью молнии промелькнуло одобрение – ей понравился мой ответ.
– Я принимаю ваш вызов, студент Северов! – сказала она, не поймешь, в шутку или всерьез, и удалилась с боевито вскинутой головой.
Практика началась, как в театре, с распределения ролей. Мы во главе с Машковой собрались в кабинете директора школы. Нас, практикантов, было шестеро: два парня и четыре девицы. Дележом занималась местный завуч, женщина средних лет, но, видать, с уже расшатанными нервами, ее руки как бы автономно от хозяйки, занятой практикантами, сновали по столу, хватая лежавшие на столешнице предметы – карандаши, канцелярские скрепки и листки бумаги. Я будто бы ненароком уронил двадцатикопеечную монетку, поднял с пола и положил на стол под руки завучу. Те тотчас схватили двугривенный, сунули в карман жакета и умиротворенно затихли.
– Начнем с самого трудного класса, девятого «А», – сказала завуч, выслушав вступление Машковой. – Он – наша боль, зубная, печеночная, головная, для кого как. В этом классе учатся, если сей термин к ним применим, три несовершеннолетних уголовника. Да, да, они – уголовники не в переносном, в юридическом значении этого слова. Главарь этой шайки Федоров осужден за грабеж, но, к сожалению, условно. Ибрагимов и Саленко все еще под следствием, однако приговор ни у кого не вызывает сомнений, и, увы, тоже условный. Им место за надежной решеткой, но пока мы из-за этой троицы льем на уроках кровавые слезы. И такую банду не выставишь за порог, не дает закон, сами понимаете, – всеобщее среднее образование! Словом, практика в этом классе будет, мягко говоря, нелегкой. Поэтому я советую направить в девятый «А» мужчину. Скажем, вас, молодой человек, – обратилась она к нашему однокурснику Василию Пастухову, а если точно, к большим кистям его рук, лежавшим на столе уверенно и мощно, утверждающим Васину уверенность в себе и достаточную физическую силу. А довершали эту впечатляющую картину голубоватый якорь, наколотый возле большого пальца правой руки, и синие волны тельняшки, видные в распахнутом вороте сорочки.
Завуч попала в цель – кандидатура была великолепна! Пастухов отслужил свой призыв на военном флоте, однажды зашел на своем эсминце в какой-то греческий порт, там закусывал водку устрицами, экзотической для нас в ту пору снедью, и теперь мечтал повторить подвиг Макаренко, обращая преступных малолеток в честных людей. И вот теперь эта благородная работа сама лезла в крепкие Васины руки.
– Лады! – коротко и солидно ответил Василий.
Море на его груди, как и все моря мира, спокойное с виду, таило в своих глубинах грозную мощь.
– В девятый «А» отправится Северов! – безжалостно возразила Машкова, нанося первый удар по мифическим сплетникам и заодно разрушая сложившийся было воспитательный тандем из завуча и Пастухова. Утешая обиженную завучиху, она без малейшего намека на юмор добавила:
– Он тоже мужчина!
Я то есть.
Когда мы потом вышли в коридор, Ольга Захаровна обратилась ко мне, наверное, со странным для других вопросом:
– Северов, а дать более вы поскупились?
Выходит, она не только заметила, но разгадала мой маневр с монетой. Я попытался отшутиться:
– Я решил их не баловать, и, как видите, ее пальцы удовлетворились и этим.
Но я зря изощрялся – ничего не сказав, Машкова повернулась и пошагала в учительскую.
На следующий день я предстал перед своим девятым «А». Меня, точно идущего на эшафот английского Карла Первого, сопровождал конвой практикантов под капитанством Ольги Захаровны Машковой. Классручка девятого «А», изнуренная неустанной борьбой со своими злокозненными питомцами и потому потерявшая цвет лица и возраст, со смесью злорадства – «теперь вы узнаете, что это такое!» – и сострадания – «бедный вы, бедный!» – отрекомендовала меня ученикам. Сбагрив этот груз, пусть и на время, она чуть ли не с танцами и пением выпорхнула за дверь, а я остался на авансцене. Мои однокурсники и куратор, рассевшиеся на задних партах, словно на галерке, с интересом следили за начинающимся спектаклем. Впрочем, лицо Машковой было бесстрастно, точно не по ее милости я попал на этот помост.
Урок шел, а я по-прежнему стоял за учительским столом, шарил взглядом по классу, пытался вычислить трех моих будущих губителей. Но лица учеников (девочки не в счет!) ничем не выдавали пагубной склонности к грабежам и убийствам – нормальные миролюбивые лица. И вон та физиономия, и вторая, и десятая… Ну не этот же белокурый да синеглазый ангелочек, сидящий за первой партой?! Мой взгляд побежал дальше и с разбега ударился о не по возрасту длинного и худого ученика с остриженной под нулевку головой, словно бы уже готовой для тюремной камеры. Его сосед был не по годам широкоплеч, почти квадратен, на лбу черная челка. С такими челками расхаживали урки на узких и кривых улицах моего детства, они источали флюиды опасности и, пугая мирных жителей, цыкали через выбитый зуб. Темно-синяя ученическая форма на этой выразительной парочке и та казалась снятой с чужого плеча. Длинный и квадратный встретили мой взгляд с наглой усмешкой: ну-ну, пялься, пялься, фраер, поглядим, как ты управишься с нами. Итак, двое из этой шайки себя выдали сами. Оставалось вычислить третьего. Чутье мне подсказывало: он-то и есть главарь Федоров. Однако на его поиски уже не было времени – об этом мне жестоко напомнила Машкова:
– Нестор Петрович, урок идет!
Ее выпад был неэтичен – негоже делать замечание педагогу в присутствии его учеников, это неудовольствие следовало отложить до разбора урока и там уж всыпать от всей изболевшейся души. Но, видать, она следовала своему девизу: придираться так придираться, прессинговать практиканта Северова на каждом шагу: «Да видят мои недоброжелатели: я к нему ох как строга!»
– Обо мне вы уже имеете некоторое представление. Теперь моя очередь удовлетворить свое жадное любопытство: кто из вас кто, – сказал я классу, с трудом натягивая на непослушные губы, надеюсь, непринужденную лукавую улыбку, и затем, открыв журнал, произвел перекличку:
– Анастасов!
– Я!
– Бисерова!
– Я!
А вот и один из них! На фамилию Ибрагимов откликнулся крепыш с уркаганской челкой. Он даже не соизволил оторвать зад от парты, так, сидя, и протянул лениво:
– Ну я. Ну и что?
– У нас, Ибрагимов, между прочим, перекличка, – напомнил я с миролюбивой улыбкой, обращая малоприятный эпизод в забавный казус: вот, мол, отвлекся ученик и не заметил, что происходит в классе.
– Ну-ну, – пробормотал крепыш, будто поощряя мое занятие.
Мне бы его поднять с места и задать основательную трепку, но я, и сам не зная почему, спустил ему это с рук и поехал по списку дальше, лишь мельком подумал: «Второй или Саленко, или сам Федоров».
– Сачкова!
– Я! – чуть не взлетев над партой, пискнула маленькая ученица.
Со следующей фамилией меня опередили, не дав открыть рта, долговязый, стриженный наголо добродушно промычал:
– Я тоже.
– В каком смысле? Вы тоже Сачков? – спросил я наивно и на всякий случай заглянул в список.
Но ошибки не было: в списке Сачкова обретала в единственном числе, а следом за ней там значился Саленко. И это подтвердил он сам, наслаждаясь моей растерянностью:
– Я тоже в смысле Саленко.
И я понял суть его первой реплики: «Я тоже из шайки, как и мой сосед Ибрагимов». Вот что мне сообщал долговязый. Он шевельнулся, будто произвел попытку подняться из-за парты, однако у него будто бы не хватило сил, и он, утомленный науками, прилип к скамье.
Я оставил без последствий и это хамство, решив не обострять отношений сразу же, на первом уроке, и сначала приглядеться к врагам. К тому же впереди меня ждал самый опасный – грабитель Федоров! И вот мой палец добрался до его строчки.
– Федоров! – Мне показалось, будто я это выдавил шепотом, почти беззвучно.
Но меня услышали!