Отдышавшись от поспешной ретирады, Орлов насмешливо глянул на девочек.
— Уши развесили — гадали! И вообще пора кончать муру. — Танины сережки были на месте, и она смущенно до них дотрагивалась, касаясь то правого, то левого уха.
Нам дали пропуск на осмотр Кремля. Часовые пропустили в кремлевский двор. Нас окружили ярко-зеленые газоны, коротко подстриженные, свежие, искрящиеся на солнце капельками утренней росы. На них живописно разбросаны группы молодых берез с белокорыми стволами. Слепил блеск куполов, взгляды тонули в разнообразии ярких красок, линий, форм, архитектурных украшений. Все строго очерчено высокой зубчатой стеной из потемневшего от времени кирпича, сложенной на века, с узкими бойницами и башнями.
Наши снизу до верху облепили Царь-колокол, Алеша Землянский мигом взобрался на его вершину, С виду небольшой осколок колокола пытались переместить наши богатыри — Дорохов, Чевелий, Ярошенко, Покои и Долинный. К их изумлению, осколок и не шелохнулся. Через пролом осмотрели внутреннюю полость колокола, проникая в него, как в дом. В иллюстрациях старых журналов изображалась тройка лошадей, свободно въезжающая во внутрь. Мы убедились, что это преувеличение.
На высоком каменном пьедестале Царь-пушка окружена чугунными ядрами. Любопытные влезали в ствол, подробно исследуя ее устройство.
Соборная площадь. Поражает обилие златоглавых куполов, островерхих башенок, вычурных окон, надстроек, так что крыш не видно. Великие князья и цари не скупились на роскошь, используя подневольный труд русских зодчих и дорого оплаченных заморских мастеров. Для нас это память о творениях рук человеческих, о возможностях человеческого гения.
Переходя из Оружейной в Гранитовую палату, во дворе нашли золотую веточку. Ее отдали экскурсоводу. Полету фанатзии не было границ: где растет золотое дерево, не живет ли на этом дереве жар-птица, какой мастер ииз какой страны сотворил это чудо? Автор находки — маленькая Вера Ефрименко — увидела блестку на травяном газоне и по ней докопалась до всей веточки, оплетенной травой. История закончилась тем, что за находку поблагодарили всю коммуну. Веточка ценна не толькотем, что она из чистого золота, главная ее ценность, как произведения искусства, — работа итальянского мастера XV столетия.
От ворот Кремля мы увидели голубую ленту Москвы-реки, зеленую полосу дубков и кленов, перекинутые через реку мосты, а вдали раснинную синь Подмосковья. Эта жизнь кипучая и прекрасная, а мы — ее новая юность. Прочь роскошь царских и княжеских саркофагов! Хорошо жить на свете! Иной жизни не нужно!
Большое впечатление произвела Третьяковская галерея.
Экскурсоводы не понадобились: объяснял сам Антон Семенович, тонкий знаток изобразительного искусства, особенно пристрастный, как мы убедились, к полотнам Шишкина, Перова, Крамского, Иванова, Верещагина. Мы внимательно разглядывали батальную живопись, морские картины Айвазовского и почему-то — натурально-красочные аппетитные натюрморты.
Долго стояли перед картиной Репина — убийство Иваном Грозным своего сына. Обезумевшие прозрачно-стеклянные глаза старца, свежая, дымящаяся кровь на виске и кафтане молодого, полного сил царевича, еще живого, но обреченного на смерть. Кровь слепила глаза, будоражила душу до головокружения.
Кому-то из девочек стало дурно, и нашему медику Коле Шершневу пришлось приводить ее в чувство.
— От-то-й-дите, я в-вам г-г-оворю! — Коля волновался, и речь его стала непонятной от заикания, на лице выступили пятна. На всех экскурсиях он носил сумку с медикаментами, и тут, впервые за все время похода, она пришлась кстати. Запах нашатырного спирта сделал свое дело, и девочки взяли сомлевшую подругу под свою опеку.
Вот она, сила искусства! И, конечно повышенная восприимчивость подростков, повидавших немало горя на своем ко ротком веку, особая ненависть коммунаров к деспотизму, несправедливости, глумлению сильного над слабым. Не что ли чувство руководило нашими ребятами в зоопарке, где мы побывали на следующий день!
Малышам устроили катание на пони. Белых медведей угощали мороженым: сидя у решетки, они иетомленно раскачивались из стороны в сторону, протягивали черные копи за лакомством. Время от времени воздух сотрясал страшный звериный рык. Это был стон безысходной тоски могучего узника.
Долго задержались в павильоне обезьян, мы их кормили конфетами. Один подвыпивший посетитель, завернув в конфетную бумажку камешек, имел большие неприятности. Самка шимпанзе, получив «подарок» и нетерпеливо разверну его, пришла в крайнюю ярость: неистово сострясала сетку, скалила зубы, что-то выкрикивала. Гражданин и его друзья смеялись, дразнили животное, строили рожи, кривлялись, затея им явно доставляла удовольствие. Безнаказанность компании, защищенной сеткой, возмутила каждого из нас, и последовали действия. Коля Разумовский, наш признанный интеллигент, обратился к любителям острых зрелищ:
— Не будете ли вы так любезны оставить в покое этих зверушек? — Он галантно расшаркался.
— Чиво, чиво? — вплотную к Коле придвинулся козырек модного кепи, его владелец хулигански мазнул по Колиному лицу вялыми пальцами.
— Смывайся, пижон, и не чивокай! — голос Перцовского не оставлял иллюзий относительно продолжения беседы. Его рука мгновенно растянула кепи пижона до подбородка, а сильный толчок в спину послал «героя» в гущу приятелей. «Голубые трусики» окружили компанию плотным кольцом и стали оттеснять от клетки. Те поначалу пятились задом, но вскоре убедились, что удобнее идти вперед лицом.
— Куда вы нас? — голос из середины.
— На выход!
— Да что вы, ребята, мы купили билеты… мы…
— Синьоры, деньги получите в милиции! — Коля Разумовский шел впереди, и внешне наше шествие походило на организованную экскурсию. Выход был недалеко. Легкими толчками колен мы выдворили их за ворота. Там, свободные от конвоя, на виду у публики они стали ругаться, размахиватьруками, угрожать. Стенка из голубых трусов коротко простилась.
— Брысь, гады! — Предпринять другие меры в людном месте не могли — недалеко был Антон Семенович.
Осмотр продолжался. Обиженных человекоподобных наградили пряниками: одной из модниц подарили зеркальце. В мире птиц удивили грациозные черные лебеди и масса маленьких подвижных попугайчиков. Навестили и царя зверей. Он смотрел поверх голов куда-то вдаль, и тоска светилась в его бесстрастных желтоватых глазах.
Веселее в вольере молодежи. Здесь мирно соссуществовали медвежата, львята, тигрята со своими будущими «обедами» — шустрыми козлятами. Они играли, кувыркались, прыгали. Медвежата забавно боролись, задавая друг другу трепку.
А потом наступило время прощания с Москвой. В последний день исходили этажи универмага, покупали радиоприемники, расписные деревянные ложки, говорящие куклы, наборы карандашей, альбомы, памятные открытки с видами Москвы, теннисные мячи и ракетки, губные гармошки, целый мир игрушек, — все приобретенные богатства раскладывались в комнатах напоказ, как на ярмарке, и только после этого скрывались в корзинках.
Грузили на подводы багаж, сдавали постели и убирали помещения. Заодно подмели двор, не оставив ни одной бумажки. На крыльцо вышел попрощаться начальник школы. Строй замер.
— Дорогие товарищи! Я не могу говорить без волнения, прощаясь с вами. У нас в школе и в Москве вы проявили себя, как культурные, подтянутые, любознательные ребята. Москвичи увидели дружный коллектив, где один за всех и все за одного. Не было ни одного случая, который положил бы пятно на вашу замечательную ольшую семью. От имени московских чекистов благодарю вас за порядок и организованность. Мы особо благодарим вашего начальника — Антона Семеновича Макаренко, который воспитал в вас благородные качества человека-коллективиста и уверенно провел московский поход. Мы гордимся вами, нашей сменой! Да здравствует великий рыцарь революции Феликс Эдмундович Дзержинский!
…Мы не загорели на берегу лазурного моря, мало отдыхали физически, но все как-то преобразились, стали одухотвореннее, изменилось выражение глаз, осветленных чем-то большим, что еще предстоит осмыслить. Мы окрепли, обрели перу в свои силы и чувство единства с великой семьей граждан Страны Советов.
Дела домашние
Двухнедельный отпуск нарушил производственный ритм коммуны. Отдыхали, издерганные временем и тяжким трудом, токарные станки, ворчливая вагранка Ганкевича, замер разноголосый шумстолярно-механического. Здесь осела беспокойная пыль на станинах, защитных устройствах, на подоконниках, в щелях. Снаружи цех оброс новыми штабелями досок, брусков, бочонками, ящиками.
Комбинат кроватных углов пополнился шлифовальными станкамис новыми дисками. В никелировочном отделении вместилась еще одна ванна. Поразила новая труба в литейном. Высокая, из толстого железа, на кирпичном фундаменте. Она отблескивала печным лаком. Возле литейного цеха свежие кучи песка и глины. Токарный цех получил более десятка станков. Они были в ящиках, интригующе таинственные. Вскоре, однако, при распаковке, произошла скандальная история: из первого же раскрытого ящика, посыпался ржавый хлам — патроны, кулачки, шкивы, суппорты, похожие на запчасти. Всего ожидали, но не рухляди. Нет сомнения, что это добро подобрано на свалке. Когана изловили в отделе снабжения.
— Что вы нам подсунули! Это — станки? С какого кладбища? — сдерживая нарастающую злость, цедил Певень.
— Это издевательство, — Не выдержал и спокойный Юдин. — Им без дня сто лет, только название — бельгийские!
— Где же я возьму новые и на какие средства? — осторожно парировал Коган, воззрившись на «чудеса» техники. Видно, что его тоже скрутили. — Дорогие мальчики, мы их отмоем в керосине, соберем и будем работать, вот увидите! Они были в плохих руках. Мы хорошие хозяева и заставим их работать, они еще скажут свое слово. Подшабрим станины, а остальное мелочь. Что же нам делать, если нет лучших! Придет время, и на этом брухте вы заработаете новые. Разве я не разделяю ваши чувства?