Коган говорил голосом усталого человека, сознавая какую-то вину перед нами, как взрослый, ответственный инженер, поставленный в жесткие условия нищеты, но не сломленный, верящий в лучшие дни. Его откровенная беззащитность тронула бунтующие души токарей, стало неловко настаивать, демонстрировать, требовать.
— Постараемся возродить что можно, — первым опомнился Юдин. Опытный Шевченко умело руководил монтажными работами. Появилась новая линия станков, впряженная в свою трансимиссию. После шабровки станин и отличной скоблежки они выглядели обнадеживающе.
Как хорошо, что мы уже дома! Здесь все знакомо и привычно, трудно сдержать желание, чтобы не осмотреть все места и закоулки, любимые уголки сада, дорожки,
Зрели яблоки, отяготив ветки крупным апортом, антовкой, бельфлером, китайкой. Стоит лишь протянуть руку… Нет охраны и никто не трогает. Вот-вот настанет время, и Карпо Филиппович разрешит заготовки для общего стола.
Благополучие всех направлялось умелой рукой и непреклонной волей центра, которым был Антон Семенович. Его можно сравнить с музыкантом, хорошо овладевшим своим инструментом и знающим когда и на какой клавиш нажать. От центра простирались четкие линии организованного актива его помощников, в свою очередь — организаторов на своих участках, поэтому у нас не было неразберихи, суетни, мышиной возни.
Конечно, свой инструмент он регулярно чистил, полировал и настраивал, чутко улавливая в нем малейшую фальшь.
В размахе соцсоревнования в токарном цехе появились некоторые «родимые пятна». Были замечены четверо тружениов из новеньких, которые до того увлеклись выполнением норм, что в столовой наспех проглатывали пищу и раньше всех бежали в цех. В инструментальной кладовой выклянчивали лучшие резцы с тугоплавкими победитовыми пластинками, ругались с мастером за расценки, канючили. В спешке делая брак, старались его сплавить, торгуясь в ОТК, когда брак обнаруживался. В литейном первыми при попустительстве мастера захватывали масленки из лучшего литья, не интерсуясь, что достанется другим. На замечания бригадира и его протесты и протесты токарей отвечали грубостью, и дело почти что дошло «до грудков». Молча стоя за станками и механически выполняя заученные движения, они с каким-то больным наслаждением любовались растущими горками обработанных масленок. В отряде жили обособленной жизнью, ничем не интересуясь, книг не читали, от общественных дел ускользали.
Бригадир токарей Певень записал их в рапорт: «прошу разобрать поведение рвачей на производстве — Шейдина, Колесника, Портного и Белостоцкого». Общее собрание столкнулось со щекотливым явлением. Обвиняемые, заняв «на середине» картинные позы оскорбленного достоинства, виновными себя не считали, критику слушали, как жужжание назойливых мух. — «Чего прицепились? Мы же вкалываем!» — Возражения строили на прочном фундаменте ударничества и систематическом перевыполнении норм. Казалось, их не возьмешь голой рукой, наежились колючками, а про себя смеются, переговариваются короткими взглядами.
— Можно мне? — Попросил у председателя слово Антон Семенович, хотя чаще всего выступал под конец или когда, по его мнению, нужно придать дискуссии другое направление. — Товарищи! Вот стоят герои и куражатся. Кажется, и в самом деле — за что они страдают? Трудятся не хуже других, нормы перевыполняют, хорошо сохраняют станки и крепко зарабатывают. Даже позавидовать можно! В последнем и кроется главная причина их беды. Они, как старатели на приисках, напали на золотую жилу и выколачивают из нее все, что можно, для себя. Их уже лихорадит жажда наживы, и чем дальше, тем больше. Им дела нет до товарищей, до их интересов, коллектива. Они встали на путь сделок, обманывают мастера, отдел контроля, а значит, и государство. Я думаю, настало время лечить их болезнь и лечить решительно.
Будет стыдно, товарищи, если у нас под боком вырастут хапуги на благодатной почве нашего производства. Предлагаю всю компанию переести в сводный отряд до полного выздоровления. Мы допустили ошибку, что позволили им учавствовать в социалистическом соревновании. Наше соревнование имеет принципиально новую и чистую основу труда, радостного и счастливого, для общего благополучия. Наша задача помочь им стать достойными коммунарами. И комсомолу есть над чем поработать.
Четверка «ударников» слушала суровую правду под обстрелом ста пятидесяти пар осуждающих глаз. Раскрыты тайные пружины их стремлений, которые не были ясно осознаны и возникли стихийно, как бы сами собой.
Собрание единогласно приняло предложение Антона Семеновича.
В этот вечер разжалованные «старатели» перебрались к новеньким на воспитание. Командир отряда Василь Федоренко предупредил:
— Щоб такого не повторялось!
Вопросов не задавали. Стало ясно, что Вася не потерпит «реставрации капитализма» в отряде. Розовощекий здоровяк, он внес хозяйственную струю, раздобыв новый уборочный инвентарь и спецовки с чужого плеча.
«Великолепная» четверка постоянно была в поле его зрения. Он не в восторге от их вступления и в отряд. Ему не по духу «чепы», которые они носили на особый манер, приплюснутыми блинами, с претензией на шик. Возмущали его их немытые физиономии. Однажды не выдержал, ухватил Шейдина за подбородок, повертел его голову из стороны в сторону и, скривившись, сказал:
— Шо в тебе з мордою? Иди в баню и шпарься, бо я тебе сам отполирую! Развели коросту!
Испуганные, злые глаза Шейдина выражали столько ненависти и горькой обиды, что он был готов вот-вот броситься в драку. Федоренко, пренебрегая эмоциями Шейдина, шагнул к Колеснику:
— Це и тебе касается, зарубай на носи. Пижоны!
В спальне командир разместил друзей по разным углам, в наряды посылал в разное время по одному, умышленно разрывая корешковые связи. Так началось сосуществование «пижонов» с новым командиром и младшими по возрасту членами отряда.
Я занял пост заместителя командира по его назначению и иногда представлял отряд в совете командиров вместо Васи. В мои обязанности он вменил громкую читку газет и «всю политику». Газеты читал перед сном, попутно объясняй «не понятные» места в той степени, насколько мне самому было понятно. За разъяснениями обращался к политруку Юрченко и по — новому, внимательно слушал информации Антона Семеновича перед началом киносеансов.
Вторым моим увлечением после спорта стало чтение книг. Елизавета Федоровна посоветовала читать Джека Лондона, я кратко познакомился с его тяжкой жизнью. С тех пор он стал моим любимым писателем, его книги заствляли думать и переживать за судьбы его героев. Решив, что и других такие повести и рассказы должны учить, дал Шейдину почитать «Белый клык». Вел он себя отчужденно, как напрасно обиженный, томился. Книжку взял неохотно, в порядке выполнения очередной обязанности, и положил себе в тумбочку. А вечером в спальне я неожиданно застал его за чтением. Увидев меня, он наморщил лоб, смутился, но книгу не бросил. Читал про себя, шевеля губами и водя по строчкам пальцем. Ему что-то мешало и даже раздражало. Моя койка стояла рядом, и вдруг, протянув мне книгу, он попросил почитать ему. Я стал негромко читать, к нам подсели другие, и слушали допоздна.
Уже засыпая, я подумал, что чтение Шейдину дается трудно, ему нужно помочь научиться самому свободно читать книги, и тогда он не будет злиться.
В следующие дни мы ходили вдвоем в лес на громкую читку. Он читал плохо, с большим напряжением, на лбу выступали капельки пота. Когда я понял, что его желание — поскорее узнать, что будет в конце, а до конца еще далеко, я стал отбирать книгу до следующей читки. Он дал клятву: «Гад буду, если загляну в конец», и я твердо решил заставить Шейдина самого прочитать весь рассказ. Он на год старше меня и болезненно пережил свою отсталость. Однако в его поведение сквозило упорство человека, выбитого из «привычного климата» и желающего что-то «доказать», проявить характер.
Прочитав первую книгу, он попросил дать еще «что-нибудь другое». Впечатлениями о прочитанном не делился, вопросов не задавал, а в глазах растопились льдинки. Под рукой оказалась книга М. Горького «Мои университеты». Читали на лесной поляне попеременно. У него появилось больше уверенности в произношении текста. Заметив новое увлечение Шейдина, Колесник злорадно поддел: «Выслушиваешься, грак? Давай-давай!» — и тут же, получив хлесткую затрещину, с угрозой двинулся на Шейдина. Федоренко крикнул:
— Эй, вы, в рапорт захотелось? Рук не простягать! Я б з вас давно шкуру зпустив, та хиба жможно?
Они разошлись по своим углам, и Шейдин презрительно сплюнул.
Не все поняли, за что общее собрание наказало четырех корешков. Маленький Ваня Ткачук долго раздумывал и однажды спросил командира:
— И мне нельзя, чтоб норму выполнять, да? И всем нельзя, да?
Федоренко громко засмеялся, дивясь святой наивности Ткачука. Тот стоял потупившись, покраснев от своей смелости.
— Чудак ты, Ванька! Воны як собаки за кистку грызлыся. Той каже «моя», а той — «моя»! и каждый тяг до себя. А мы робимо разом для всих — ты для мене, я для тебе.
— А зарабатывать не стыдно?
— Заробляй скильки сможешь, та вчись добре, ходы в кино, читай книжки, играй в футбол и не вставай куркульскою занудою. Може в газету напишут, як про кращого ударника, ось я тебе пошлю на дневальство — Ивана Ткачука — гляди мени, щоб не спав!
Федоренко поднял Ваню над головой, покрутил в воздухена вытянутых руках, легкого и податливого. Ваня смеялся, как от щекотки, краснея и сияя синими глазами.
К концу работы в «комбинат» влетел запыхавшийся Алексюк и одним духом — ко мне:
— Срочно вызывает Антон! — Вздернутый нос, ломкий с нажимом басок, качающаяся головка на тонкой шее, вспотевшие веснушки — все выражало авторитетность посланника и важность поручения. В своей среде его называли канцелярской крысой на побегушках.
Я шел в тревоге: что могло послужить причиной срочного вызова? В кабинет по пустякам не вызывали. Что-то со мной произошло, но что? Обидел девочку? Плохо работал? Опоздал в столовую? Сквернословил? Разбил окно? Ябедничал? Ответа не находил. Алексюк вышагивал рядом, едва поспевая. Страшна неизвестность вины до первого взгляда, выражения лица, интонации голоса, настроения начальника.