Атмосфера накалялась. Словно бы слушали сказки доброго дядюшки, и, вместе с тем, чем-то новым, необычным повеяло от его слов, какой-то большой верой в свои силы и уважением к себе. Собрание всколыхнулось.
— Средства где возьмем? — не выдержал Сопин, — на тарелочке поднесут?
— На чем работать? На «козах»?
— Инструмент давайте! — стреляли со всех сторон.
— Материалов нет!
— Галдеж! — перекрыл вспышку Теренин, давая возможность продолжать речь.
— Это хорошо, что вы понимаете экономику. Деньги? Это не фигли-мигли, конечно, — снова взгляд в потолок и покручивание пальцами над животом, — деньги наше дело. Для начала я взял аванс в электроинституте на пятьдесят тысяч, а вы им сделаете кресла, столы для студентов и разную другую мебель. Если совет юных командиров скажет «да», — мы завтра же начнем работать, если скажет «нет», — я сниму этот рабочий костюм, уйду от вас на покой и буду танцевать гопака.
«Рабочий» костюм Соломона Борисовича не только всех удивил, но прямо-таки поразил необычным покроем и накладными карманами, в которые, казалось, можно впихнуть бог знает что.
Антон Семенович размеренно постукивал карандашом по столу, внимательно слушая риторические обороты Когана, не упуская из виду реакции коммунаров. В наступившей тишине сказал:
— Поскольку мы теперь владеем оборотным капиталом, считаю возможным рискнуть и перешагнуть от соцвоса на производственное воспитание. Это значит — работать по нормам и расценкам, иметь промфинплан, выпускать хорошую продукцию и как результат — перейти на самоокупаемость, и не думаю, что это авантюра!
Когана подбросило:
— Что вы, какая авантюра? Хорошенькое мне дело!
— Послушаем, что скажет совет командиров, — продолжал Антон Семенович. — Что главное? Во-первых, коммуна готовит квалифицированных рабочих разных специальностей. Их руки понадобятся на заводах, фабриках, стройках наших пятилеток. Да, ребята, это так будет, — душевно обратился в сторону «галерки». — Во-вторых, своими руками здесь мы будем помогать стране преодолевать разруху и строить новую жизнь. Наш ручеек вольется в большую реку, мы станем рав¬ноправными гражданами и, в-третьих, поправим свои дела, о чем уже было изложено.
— Переходим к прениям, — вступил в свои права ССК, — кто имеет слово?
Вскинулись руки нетерпеливых ораторов, но первой — рука Саньки Сопина.
— Говори, Санчо!
— У Соломона Борисовича как по нотам: денег полные карманы, взял заказ и расписался, что в июле начнем бросаться креслами и шкафами, успевай ловить. А где работать будем, под дубками?
— Не бузи, — перебил его Володька Козырь, комсомолец и столяр. — Чего нам махать руками? Надо начинать, все равно работаем! Начнем в старых цехах, а соберемся с силами — построим хорошие.
Слово взял командир Фомичев:
— Со столярами — ясно: строгай, клей, зачищай, а что в токарном будем делать и на чем? Станки какие! Правда, что «козы» …
Яркую речь толкнул Ваня Семенцов:
— Как-то стыдно, товарищи, есть чужие харчи, хотя бы и от начальства. Предлагаю переходить на свою шамовку без пундиков, подтянуть штаны и даешь фигли-мигли!
Что-то треснуло в кабинете. Пацаны, задрав ноги, катались под вешалкой: «Ох! Без пундиков! Ой! (захлебываясь смехом) штаны подтянуть! Ах! шамать фигли-мигли!»
Вместе со всеми смеялся и Антон Семенович, украдкой вытирая слезу под очками.
Архитекторы
Задумчивый, сосредоточенный Соломон Борисович ходил по двору с двухметровкой и линейкой, заглядывая во все углы. Стоял у обветшалых построек, шевеля пальцами, что-то шепча, соразмерял, прикидывал. Не замечал, что его сопровождают «разведчики», переговариваясь шепотом и скользя как тени.
— Севка, как думаешь, чего он тут путается? — наклонился к товарищу остроглазый спутник.
— Двор убирать будем! — не задумываясь ответил тот.
— Скажешь, двор убирать! Он курятники будет строить!
— Не трепись, Игорь, зачем курятники! Он — инженер
— Увидишь! Если убирать мусор, зачем мерять? Догнал?
Тем временем Соломон Борисович присел на старую бочку, достал из глубины кармана блокнот и стал записывать. Писал долго, перелистывая блокнот, делал паузы для мысли и снова писал.
— Действительно, — шепчет Игорь, — не мусором пахнет. Здесь будет город заложен!
Вечером собралось бюро комсомольской ячейки: лучшие дзержинцы, старые коммунары из горьковцев. Пригласили инструкторов: по дереву — Полищука, из слесарно-механического — Шевченко, из столярно-сборочного — Попова рабочих Капустина, Мещерякова, отца и сына Филатовых, Слово для информации дали Соломону Борисовичу:
— Для выполнения договорных обязательств мы в авральном порядке приступить к постройке сборочного цеха мебели. У нас нет хорошего строительного материала, и где взять, когда идут такие стройки? Нам помогут старые хозяйские постройки, как пережитки капитализма. Мы заставим их работать на социализм. Их нужно демонтировать и перенести на стройплощадку. Демонтировать, а не разрушать, чтобы получить материал, а не прах.
— Ой, горе! Чи то материал? — пожала плечами Маня Бобина. Павел Перцовский сказал:
— Двадцать дней на такую муру нечего терять. Если рабочий день продлить на два часа, за две недели уложимся. Нужны скобы, гвозди, костыли, петли; инструмент: топоры, пилы, лопаты и носилки.
— А скобянки мы не имеем, — вставил Соломон Борисович, — мы должны получать ее на старом объекте.
— Навряд эта ржавь сгодится, — заметил мастер Шевченко.
— Вы так думаете? — взглянул на него Коган поверх очков. — Нам поможет кузня!
Кузнец Филатов дунул в пшеничные усы:
— Добре, пущай дергають, а мы слеставрируем. Коротко выступил мастер Попов:
— Не будем дожидаться нового цеха. Приступим к сборке кресел в нашем помещении. Товарищ Полищук, слово за вами. Ждем от механического индустриальной подачи полуфабриката.
— Из сырого материала работать не будем! — резко возразил Полищук. — Материальчик у нас из одних сучков. Так, Соломон Борисович?
— Пхе! Вы думаете, нам дадут первый сорт, без сучка и задоринки? Лучший лес — на экспорт, за станки и машины. Индустриализация страны, понимать надо!
После бюро у всех много дел: подготовить уроки, поработать в кружках, в оркестре, побыть на свежем воздухе. Занятия в классах проходят у всех по-разному. Один внимательно слушает учителя, важное для себя записывает. Другой вдруг начнет изучать подробности учительского лица: почему родинка так смешно вздрагивает на левой щеке, блестит лысина, интересно складываются губы. А иной спит с открытыми глазами, находя это надежной маскировкой.
Случаются даже развлечения. На уроке военного дела у добродушного преподавателя Добродицкого коммунар Скребнев дрессировал муху. Привязав нитку к лапке, водил по столу, не давая взлететь. Муха трепыхала бесцветными крылышками, стараясь оторваться от «взлетной дорожки». Севка прикрывал ее рукой и начинал сначала. По его замыслу, муха должна стать не самолетом, а скакуном. Рядом за одним поляком сидел тяжеловесный Грушев. Его называли Мухой, хотя его комплекция нисколько не соответствовала кличке. Он сидел и дремал.
Обычно рассеянный Добродицкий, раскрыв рот, застыл в изумлении:
— Скребнев, что ты делаешь с мухой? — заикаясь и подходя ближе, пролепетал он.
— А ничего. Как сидел, так и сидит, — нагловато ответил Севка.
— Кто сидит?
— Муха.
— Твоя муха летает, а не сидит!
Грушев очнулся от летаргического сна и заерзал на стуле, повернув свой атлетический торс к Скребневу.
— Что, я летаю? Я слушаю…
Поднялся смех. Ребята повскакали с мест, окружили маленького Севку и его напарника, а Добродицкий успел конфисковать виновницу переполоха, поднеся ее на нитке к свету окна.
— Староста, запиши в рапорт! — покраснел от смеха Добродицкий.
— Кого, Муху? — подыграл староста.
— А что я сделал? — ошалело оправдывался Грушев, обводя всех тяжелыми глазами.
После работы и занятий в школе коммунары растворяются в культурно-массовых делах: в Тихом клубе — библиотека, шахматные турниры, редколлегия, решение ребусов. Никто не войдет в головном уборе, не осмелится подпирать спиной стену. Иное в Громком клубе. Сыгровки духового оркестра, репетиции постановок и концертов, кинофильмы, балетные и народные танцы, спортивные мероприятия, игры, собрания.
Весь букет шумов рядом с кабинетом Антона Семеновича. Лишь много позднее дошло до нашего сознания, как трудно ему работать в такой обстановке. Мы также поняли, что именно в этом были его жизнь и счастье.
Дежурный командир Сергей Фролов впервые почувствовал огромную ответственность сегодняшнего дня. С самого утра оживленное движение по лестницам и коридорам, сбор инвентаря, команды бригадиров. К главному корпусу подходили мастера цехов, рабочие, воспитатели, педагоги. За Фроловым хвостиком бегал горнист Ширявский.
Яркое солнце обогрело землю, повеяло весенними запахами леса. Снег отдельными очажками еще робко ютился в те ни деревьев под палыми листьями и хворостом, уступая победному шествию весны.
— Давай! — подал Фролов команду горнисту. Серебряный сигнал прозвучал в здании, по этажам, перелетел на правый и левый фланги корпуса во дворе. Трубили общий сбор.
— Становись! — команда Антона Семеновича. Он стоял на площадке перед фасадом здания. Как по тревоге, бегом становились в строй. Справа — оркестр в полном составе: с басами, баритонами, выгнутыми трубами, барабанами. Начищенная медь сверкала на солнце. Колонна строилась по-походному, взводами. Одежда не парадная, все в спецовках, и все же это парад — по настроению, выправке, подтянутости. Снова команда Макаренко:
— Под знамя, смирно, салют!
Синхронный взмах руки Левшакова, и оркестр единым мощным вздохом всколыхнул тишину маршем «Под знамя». Знамя торжественно поплыло от парадных дверей. Строй замер. Внимание всех обращено к Антону Семеновичу. Он начал говорить: