— Успокойся, ты мужчина, а не кисейная барышня, — сурово сказал Антон Семенович. — Приведи себя в порядок и позови Камардинова. — Он отвернулся к окну, щадя мужскую слабость богатырского Геты.
Сдержанный прием подавил истерику. Гето разгреб роскошную шевелюру, поправил пояс и, первый раз выправившись, как подобает, сказал: «Есть позвать Камардинова!»
В кабинет вошли вдвоем.
— Слушаю, Антон Семенович! — вытянулся в струнку Васька.
— Товарищ Камардинов, пошли Гето в токарный цех. Он хочет стать токарем. О назначении завтра отдай в приказе.
— Есть послать в токарный и отдать в приказе!
— Вы свободны.
— Спасибо, Антон Семенович, я туда и хотив!
— Ну вот, значит, я угадал. — От голоса повеяло теплотой.
Я заметил, что серьезному отношению ко всему новичков в коммуне учат весьма решительно. Подобно тому, как учат плавать: бросают в воду, а начнешь захлебываться — вытащат.
…Вечер. Закончен трудовой день. Затихли, теряясь в лабиринте этажей, последние звуки сигнала «Спать пора». Командир сторожевого отряда Овчаренко сменяет пост. В 22 часа мое первое дневальство. Обязанности мне известны, помню и первую встречу с дневальным, а все же ответственность, настоящая винтовка, острые взгляды «бывалых», надвигающаяся ночь и одиночество порождали внутреннее волнение. Командир деловито объяснил, как вести себя на посту, держать винтовку, охранять покой коммунаров в ночное время. На столике записка с фамилиями, когда и кого нужно будить.
Я сказал «Есть!» и принял пост. Сдавший дневальство Глебов облегченно вздохнул всей грудью, посоветовал:
— Не дрейфь, пацан, через это все проходят, и ты привыкнешь. Точка! — По-дружески подмигнув, пружинно шагнул на лестницу.
Я сделал обход. Еще не все успокоились. Ходили по коридору, выбегали во двор, в Громком клубе играли на рояле, в кабинете работала редколлегия. Антон Семенович, остро оттачивая стопку карандашей, наблюдал за шахматной партией.
Вошел Соломон Борисович, усталый, расстроенный, с жалобами. Откинув полы пиджака, опустился на стул, трубно высморкался.
— Я уже не имею сил. Эти антихристы спалят литейную.
— Кто сказал, какие антихристы?
— Сказали. Разве я знаю, кто? Иди их поймай! Сегодня на грех упала труба. Я принимал меры, а мне нахально пригрозили, — он подозрительно оглянулся.
— Да пошутили ребята, — сочувственно улыбнулся Антон Семенович, — что же мы будем делать без литейки!
— Я не буду спать ночами, разве можно так шутить?
— Спите спокойно, у нас есть сторож, а дневальный проверит…
— Есть проверить! — вставил я нужное слово. Постепенно укладывались спать и деловые люди. Дождавшись, когда все вышли из здания, проверил — закрыты ли форточки, дверные запоры, не льется ли случайно вода в умывальниках, нет ли посторонних вокруг коммуны. Литейная спокойно дремлет, упираясь в небо темной трубой. Тишина. Только из кабинета доносился плавный стрекот пишущей машинки с частым передвижением каретки. Оставшись один, Антон Семенович печатает приказ и редакционную горку дневной корреспонденции в нашу газету. Машинистки в коммуне нет. Его дневные заботы переходили далеко за полночь, а с шести утра — новый день труда, творчества, напряжений!
В начале третьего, пожелав мне покойной ночи, Антон захлопнул парадную дверь. В ночной тишине отчетливо слышался каждый шорох, каждый звук. Где-то посвистывает сверчок, монотонно тикают над головой часы, неслышные в дневных шумах, медленно передвигая стрелки. Почему-то изредка раздается треск стульев и даже диванчика для дне¬вальных, спокойно стоящего у моих ног. Странно — днем этого не услышишь.
В душу закралась какая-то чертовщина о домовых и ведьмах, шастающих по ночам. Фантазия росла, спирала грудь, тревога нарастала. Вот-вот кто-то схватит сзади за полу, обнажится страшный оскал чудовищной рожи. Подавляя нелепый вымысел, ходил по коридору, пристукивая прикладом винтовки по плитком пола, опасаясь свидетелей моего страха. За спиной чудилось невнятное сопение, мягкий топот косматых неведимок, караулящих мой неверный шаг. В свете плафона купалась под потолком ночная бабочка, дробно трепыхая серыми крылышками, — одинокое живое существо. Я с облегчением перевел дух, решительно обернулся. Громко кашлянув, плотннее прижал винтовку.
Время тянулось бесконечно долго. Вспомнил, что в четыре утра меня сменит девочка Нина Курьянова. Ей тоже будет страшно? Стало стыдно за себя. Я поклялся не бояться никаких чертей. Мысленно перенесся в ранне детство, на окраину Харькова.
…В поселоек Кочановку ворвались белогвардейские части. Малочисленный заслон красноармейцев сдерживал наступление, заняв улицу. Одиночные выстрелы, короткие очереди пулемета косили набегавших беляков, но их сменяли новые. В перестрелке, между залегшими цепями по середине улицы вскачь неслась пароконная подвода. Испуганными лошадьми правил кудрявый паренек. А сзади, уцепившись за его рубашку, каким-то чудом держалась маленькая девочка с широко открытыми глазами. Парень что-то кричал, грозясь кнутовищем в сторону белых. Подскочив к красноармейцам, он с трудом осадил лошадей. Не мешкая заслон погрузил пулемет. Красноармейцы вскочили в повозку и с гиком повернули в переулок. Цепь белых поднялась в рост и, беспорядочно стреляя, бросилась вдогонку. Не понимая происходящего, я и косяк моих сверстников ползали под заборами, собирали отстрелянные гильзы, лихорадочно загружая подолы длинных рубашек. Мы играли в войну.
А к вечеру они расквартировались на постой. В большом доме моей бабушки, бесцеремонно разогнав хозяев по закоулкам, заняли лучшие комнаты. Винтовки стояли в пирамидах, пулеметы на веранде. Оружие чистили на раскладном столе из красного дерева, полированном и добротном, который мы так берегли! Вся поверхность его безжалостно исковеркана курками, запачкана маслом.
А позже господа офицеры раздевались догола, при свете керосиновых ламп копались в белье, ловко проводя ногтями по швам, растрескивая потревоженное скопище вшей.
Во дворе у костров солдаты делали то же самое. Некоторые, отчаявшись от бесполезной борьбы, скомканное белье бросали в огонь, слушая со злорадным удовольствием потрескивание своих мучителей — «стебарей».
Дымили полевые кухни. Вкусно пахло солдатским кондером. В костры и топки кухонь подбрасывали штакетник, отделявший двор от сада. Часть забора превратили в коновязь и ясли. Усталые лошади похрустывали заданным кормом. Их поили из брезентовых ведерок.
Офицеры пили чай вприкуску, играли в карты на деньги. Рассчитывались крупными купюрами с двуглавыми орлами, спорили, сквернословили.
Когда не топилась русская печь, я устраивался в духовке плиты, из укрытия наблюдал за всеми событиями. Бабушка вымачивала соленых чебаков, готовясь назавтра кормить, «доблестное» воинство. Я никогда не ел такой крупной рыбы и попросил «хоть кусочек». Она дала несколько перышек и хвостов, которые, отрезав, выбрасывала. На них было очень мало мяса. От голода сводило скулы, с жадностью набросился на скромный дар, боясь, чтобы «они» не увидели. Хвосты и перья оказались горько-солеными, запершило в горле…
Утром солдат построили во дворе. С крыльца командовал офицер:
— Смирн-н-н-о! Шапки долой!
Солдаты нестройно запели «Боже царя храни». Потом начались занятия «словесностью». Тот же брюнет-офицер поочередно выслушивал солдатскую путаницу титулования царя, царицы и всех августейших наследников. За ошибки тыкал кулаком в зубы, озлобленно и зычно орал:
— Не знаешь, скотина? Наследника не знаешь?!
У остолбеневшего солдата текла кровь по подбородку, капала на воротник. Как я жалел тогда, что у меня нет винтовки!
Мои воспоминания прервала Инна Курьянова. Подошла тихо, желая вспугнуть. Розовая, еще не совсем проснувшаяся, приняла и осмотрела винтовку, потрогала сейф, перелистала памятные бумажки и, сладко зевнув, поеживаясь, отпустила:
— Иди, герой, подрыхни, если здесь не спал.
— Сама еще спишь, смотри, чтоб не украли!
От незаслуженного оскорбления меня бросило в краску, я выпалил:
— Ой, горе! — Нина игриво показала язык, и, окончательно обезоруженный, я побежал в свою спальню.
В часы моего дневальства я многое вспомнил и многое понял. Уже не умозрительно убедился в справедливости древнего правила: «В здоровом теле — здоровый дух».
Через потолочный фонарь стучался рассвет.
Утро начиналось с физзарядки. Атлетическая фигура Калабалина была наглядным примером для подражания. Сравнивая себя с ним, я чуствовал собственное несовершенство, появилось желание ускорить физическое развитие, приобрести красивые формы с игрой сильных мышц. Помимо воли часто засматривался на него, забывая, что это неприлично. Случайно, выбирая в библиотеке книгу, обнаружил брошюру Мюллера под названием «Моя система». Там описывалась история самого автора, слабого ребенка, родившегося двух фунтов весом. С раннего детства он осознал свой недосаток и принялся за спорт. В книге приведены комплексы гимнастических упражнений с иллюстрациями развитых фигур, достигших совершенных форм благодаря этим систематическим упражнениям. Сам Мюллер стал чемпионом многих соревнований по гребле, бегу, прыжкам и в возрасте 59 лет пробежал по снегу 11 километров.
Это была своевременная находка, я принял ее как повседневное руководство, как систему самосовершенствования.
Вставал в пять утра, до сигнала на подъем проделывал все упражнения. Заканчивал холодным душем, растиранием жестким полотенцем. Вскоре ко мне присоединился Коля Гонтаренко, а за ним и другие мученики, безропотно выполнявшие весь ритуал. После гимнастики делали пробежки, вначале на малые расстояния, но со временем закрепились на дистанции в пять километров, где познали «второе дыхание» и удовольствие дышать полной грудью.
Узнав секрет нашей самодеятельной физкультуры, Семен Калабалин освободил нас от общей зарядки, а в свободное время учил прыгать в длину и высоту, метать копье, подтягиваться на турнике.
— Ой, хлопци, та из вас же люды будуть! — поощрительно подбодрил на одном из уроков, сверкая веселой улыбкой.