Вот каков был в общих чертах поповский бизнес тех дней. Надо отметить — спизженную водку они (Д.Попов и А.Гофлин) не пили, а продавали в близлежащие ларьки, чтобы накупить в близлежащем же магазине вина «Анапа», до которого Попов был большой охотник.
На этом пока остановимся — 9 февраля 1996, 11:18. Когда жеребьевка, которую я еженедельно провожу, чтобы выяснить, на какую именно букву мне писать на новой неделе, опять укажет на букву П, тогда мной будут описаны также:
— Свадьба Попова
— Любовь Попова к езде на электричках
— Еще два примера поповского бизнеса
— Пример его деятельности на ниве экстрасенсорики
И проч.
II
Еще написать:
Да, истинный наследник духа Распутина, причем по всем направлениям сразу: и насчет баб, и что касается всякой экстрасенсорики, и, главное и основное — по части всевозможного авантюризма.
И любил, кстати, сказать, тоже мадеру.
1992-95: Электричками в Киев и обратно.
Так привык, что мимо электрички спокойно не мог пройти, а если был пьяный, так обязательно запрыгивал и куда-нибудь ехал.
Конец декабря 1992: на Новый год — в Тюмень — по компасу!
1992, лето: пытался разогнать тучи над ВДНХ
1992, моя беременная сестра, которую Попов заманил у него жить.
1993, лето: пример бешеной энергии Попова: нас, пребывающих с похмелюги, опохмелил мадерой и заставил тащиться хрен знает куда на реку — на Смоленскую набережную, нырять с парапета в ледяную воду и плавать в воде, покрытой мазутными разводами. А после — садиться на речной трамвай и ездить по Москва-реке.
1993, осень: Попов и Панков, торгующие несуществующими севастопольскими квартирами
Пригов, Дмитрий Александрович
***
Выходит слесарь в зимний двор,
Глядит, а двор уже весенний,
Вот так же как и он теперь:
Был дворник, а теперь он — слесарь.
А дальше больше, дальше — смерть,
А перед тем — преклонный возраст,
А перед тем, а перед тем,
А перед тем как есть он — слесарь.
***
Вот я курицу зажарю —
Жаловаться грех.
Ну, а ведь и не жалюсь,
Что я, лучше всех?
Потому скажу я милой,
Это ж надо, а:
Целу курицу сгубила
На меня страна!
***
Вот избран новый президент
Соединенных Штатов.
А нам то что? Ну, Президент,
Ну, Съединеных Штатов.
Но интересно все ж: Презьдент
Соединенных Штатов!
Не просто так, а — Президент
Аж Съединенных Штатов!
Проституция
Теоретически — должна быть.
Практически — сталкиваться не приходилось.
Протеста настроения
Имели место среди части личностей тюменской национальности.
Конкретно — среди той части их, которая горела любовью к музыке «рок».
Начиная с 1986-го, и в 1987-м, и в 1988-м, да в значительной мере и по сей день эти настроения среди этой части населения в очень значительной степени наличествуют.
Главный выразитель этих настроений — Егор Летов и примыкающий к нему Р.Неумоев; главное, против чего протестуется — существующее государственное устройство; сначала — против наличия в СССР коммунизма, фашизма, и расизма, затем — против наличия в Российской федерации правды и свободы и, наоборот, за чтобы в ней было больше коммунизма и фашизма.
Источник таких умонастроений — журнал «Ровесник 1970-х и начала 1980-х годов + книга Олега Феофанова «Музыка бунта» + прочие советские периодические издания тех времен, в которых время от времени публиковались публикации о рок-музыке. И которые читались, вырезались в библиотеках ножницами и чуть ли не переписывались от руки. И в каждой из этих статей обязательно напоминалось, что рок есть музыка, которая остросоциальна, и притом несет протест.
Теперь оно, в общем, конечно, понятно, зачем тогда постоянно вставлялись в статьи эти напоминания — чтобы начальству глаза замазать! Социальная музыка — то есть почти что социалистическая!
Но простодушные сибирские парни, не будучи посвящены в хитросплетения столичных эзоповых тонкостей, все написанное принимали за чистую монету, и многие всерьез уверовали, что рок тем более рок, чем он более является политическим и музыка протеста против плохого обслуживания посетителей в точках общепита, а также проявлений мещанства в сознании отдельных представителей молодежи. И в 1986-89 годах вся советская рок-музыка и бросилась давать «настоящий рок» — то есть описанный выше бичующий пороки.
А некоторые — вышеупомянутый Егор Летов, например, так и до сих пор не могут расстаться с убеждениями, почерпнутыми в отрочестве из журнала «Ровесник». — 13 февраля 1997, четверг. 19:18.
Пушкин
Вот что нынче мне из Пушкина представляется наиболее —
I
Однажды, странствуя среди долины дикой
Незапно был объят я скорбию великой
И тяжким бременем подавлен и согбен,
Как тот, кто на суде в убийстве уличен.
Потупя голову, в тоске ломая руки,
Я в воплях изливал души пронзенной муки,
И горько повторял, метаясь, как больной:
«Что делать буду я? что станется со мной?»
II
И так я сетуя в свой дом пришел обратно,
Уныние мое всем было непонятно.
При детях и жене сначала я был тих,
И мысли мрачные хотел таить от них;
Но скорбь час от часу меня стесняла боле;
И сердце, наконец, открыл я поневоле.
«О горе, горе нам! Вы, дети, ты, жена! —
Сказала, — ведайте: моя душа полна
Тоской и ужасом; мучительное бремя
Тягчит меня? Идет! уж близко, близко время:
Наш город пламени и ветру обречен;
Он в угли и золу вдруг будет обращен,
И мы погибнем все, коль не успеем вскоре
Обресть убежище; а где? о горе, горе!»
III
Мои домашние в смущение пришли
И здравый ум во мне расстроенным почли.
Но думали, что ночь и на покой целебный
Охолодят во мне болезни жар враждебный.
Я лег, но во всю ночь все плакал и вздыхал
И ни на миг очей тяжелых не смыкал.
Поутру я один сидел, оставя ложе.
они пришли ко мне; на их вопрос я то же,
Что прежде, говорил. Тут ближние мои,
Не доверяя мне, за должное почли
Прибегнуть к строгости. Они с ожесточеньем
Меня на правый путь и бранью и презреньем
Старались обратить. Но я, не внемля им,
Все плакал и вздыхал, унынием тесним.
И наконец они от крика утомились
И от меня, махнув рукою отступились,
Как от безумного, чья речь и дикий плач
Докучны, и кому суровый нужен врач.
IV
Пошел я вновь бродить — уныньем изнывая
И взоры вкруг себя со страхом обращая —
и т. д.
«Пушкин»
Я люблю тебя за жопу и за ум —
то и это сразу всякому бросается в глаза,
выдающимся являясь и большим.
Потому отнюдь я не являюся угрюм,
обнаруживая их поблизости сознанием своим.
Потому-то потому и потому
— — — своему.
А ты думала — еще-то почему?
Вот поэтому, конечно, по всему.
Потому позволь строкой такою
Завершить стихотворение мне сей:
Дай же встретиться жопе с рукою!
Той — твоей, ну а этой — моей.
Такое стихотворение автор этих строк сочинил, посетив редакцию журнала «Пушкин». Вот история этого.
К осени 1997 для автора этих строк необходимость не просто сочинять всякую фигню, а — печатать её где ни попадя, но за деньги была более, чем пренаиназревшей — об этом см. сообщения «Знамя», «Моисеев». Тут Макс Белозор (см.) мне и советует: небезызвестный Гельман собрался журнал издавать, «Пушкин» называется. Понеси им свое — они парни с различными явлениями в голове, может, им твое как раз и подойдет. Они по доллару за строчку платят! Я и понес.
При этом. в общем, я понимал, что они меня к себе не возьмут, и вот почему: а потому что во всех этих ихних изданиях — «ХЖ», а раньше «Декоративное искусство», и еще «Место Печати», и еще бывший отдел культуры газеты «Сегодня», и еще все их каталоги к выставкам, и проч., и проч., и проч. — во всех них основным содержанием является такое как бы подмигивание: «Мы-то — хо-хо! ох, не то что эти, не мы. Мы-то — ну, ты понимаешь, а эти которые не мы — те, сам понимаешь!»
Так что понимал я, что не возьмут они меня к себе, ибо я как раз тот самый, который «не то что мы», и более того — таким как они становиться именно что очень не желаю. В смысле — который подмигивает. Но все-таки жадность взяла свое — доллар за строчку! — за журнальную публицистику! — и я в него пошел. Точнее, сам бы я даже и за доллар за строчку все-таки бы не пошел, но у меня есть птичка Гузель — её я послал. Она большой мастер контактов с общественностью — ей и карты в руки. Она им образцы разных моих сочинений, отобранных по собственному усмотрению, понесла. Это было примерно в конце сентября сего, 1997-года.
2.
Некоторое время спустя, числа около 6-го примерно октября, имело место следующее явление жизни: я выпил водки, мне захотелось развлечений и похождений — поехали в «Пушкин»! — сказал я птичке.
Гузель, которая в этом «Пушкине» уже бывала, меня долго отговаривала:
— Да тебе там сильно не понравится! Ты рассердишься, закатишь скандал, потом будет стыдно.
Но похождений хотелось — а также и добавить — и всё же я настоял. И мы туда поехали, причем у нас не было денег даже на метро, добираться пришлось верхним транспортом, это заняло часа два с половиной, от нашей Сходни до Пушкинской площади, по ужасному холоду и с тремя пересадками — но мы доехали.
И действительно, очень, правда, сильно мне не понравилось там. Что? Все! Все, вплоть до того. какие у них лица, прически, ботинки и компьютеры. Больше всего, конечно, мне не понравилось, что они вернули мне обратно мои бумаги, вежливо сообщив всё что полагается сообщить в таких случаях — что очень замечательно и хорошо, но у них иная специфика, так что —
И, как и предрекала Гузель, будучи изрядно уже пьян, я действительно очень рассердился. Но вняв ее предварительным увещеваниям о том, что потом стыдно будет, скандала устраивать не стал, а только спросил у них взаймы 30 тысяч, а когда не дали, опять же от скандала воздержался, а только спросил тогда взаймы десять, и даже когда и десяти не дали, стерпел и это, и молча пошел домой. Вот я сколько выдающс.