— Куда это она? — протянул Гудмунд.
— Забыла погонять шкурку у директора Маршалла, — ухмыльнулся Эйч.
— Ну что вы, — сощурилась Моника. — Кьяра не такая. Блейку Вудроу даже за лифчик подержаться не дает.
— Молодец, — пожал плечами Гудмунд.
Моника засмеялась, но, не услышав отклика, посмотрела на Гудмунда пристально:
— Ты серьезно, что ли?
Гудмунд снова пожал плечами:
— Значит, есть у девочки принципы. Что в этом плохого? Кто-то должен противостоять нам, раздолбаям.
— Так мы и скажем тренеру Гудолу, когда он нас возьмет за жабры, — предложил Сет.
Только теперь они заметили идущего к ним по полю тренера, который сердито поглядывал на часы, недоумевая, куда запропастились ведущие бегуны команды.
— В принципах ничего плохого нет, — буркнула Моника. — Плохо, когда ими тычут в нос другим, типа, она королева, а остальные — грязь из-под ногтей.
— Принципы — это ведь просто мнение, — заметил Гудмунд. — Она считает так, ты можешь по-другому.
Моника открыла рот, чтобы возразить, но задохнулась, сраженная внезапной догадкой:
— Она тебе нравится!
Гудмунд сделал невинное лицо.
— Точно! — Моника чуть не взвизгнула. — Боже, Гудмунд, ты бы еще в надзирательницу из концлагеря втрескался.
— Не передергивай, где я сказал, что она мне нравится? — уточнил Гудмунд. — Я просто не прочь ей вдуть.
Сет повернулся к нему:
— Вдуть? В смысле…
Он дернул бедрами вперед-назад, и все уставились на него в ужасе.
— Вы чего так смотрите?
Моника помотала головой:
— И не мечтай. Она по ходу решила, что радости в жизни выдаются ограниченными дозами, поэтому на школу их тратить не собирается.
— Таких обычно проще всего завалить, — заявил Гудмунд. — У них от нагромождения принципов равновесие нарушено. Только пальцем ткни, они брык — и ноги врозь.
Моника снова покачала головой, улыбаясь, как обычно:
— Что ты несешь?
— А знаете что? — загорелся Эйч. — Давайте забьемся? Поспорим, что Гудмунд переспит с Кьярой Лейтхаузер, например, до весенних каникул. Как раз для тебя дельце. Покажешь ей сад наслаждений.
— Сказал тот, кому до этого сада еще пилить и пилить без карты, — хмыкнула Моника.
— Эй! — обиженно протянул Эйч. — Мы же договаривались не трепаться о личном.
Моника фыркнула и отвернулась.
— Что скажешь, Сетти? — поинтересовался Гудмунд, переводя стрелки, чтобы избежать ссоры. — Имеет смысл? Стоит мне клеить Кьяру Лейтхаузер?
— Ага, — кивнул Сет. — Потом ты обнаружишь у нее тонкую душу и влюбишься по-настоящему, а она бросит тебя, когда узнает про пари, но ты докажешь свои чувства, распевая серенады под дождем на ее пороге, и на выпускном вы станцуете танец, который будет символизировать не школьные годы, а весь тот хрупкий мир, имя которому любовь…
Он замолчал под ошеломленными взглядами остальных.
— Боже, Сет! — восхищенно прошептала Моника. — «Хрупкий мир, имя которому любовь». Вставлю в следующее эссе для Эдсона.
Сет скрестил руки на груди:
— Я всего лишь имел в виду, что ваше пари — просто сценарий для какой-нибудь сопливой киношки, которую никто из нас даже в гробу смотреть не станет.
— И то правда, — согласился Гудмунд, вставая с травы. — Все равно она не мой тип.
— Конечно, — кивнула Моника. — Бедняжке и так досталось — встречаться с самым крутым, красивым и упакованным парнем школы.
Эйч возмущенно фыркнул:
— Не такой уж Блейк Вудроу и красавец.
Остальные снова вытаращили глаза.
— Достали уже так делать! Что я такого глупого сказал? У Блейка Вудроу девчачья стрижка и лоб, как у неандертальца.
— Ладно, может быть, — признала Моника после короткой паузы.
— И Гудмунд вполне мог бы ее отбить при желании, — продолжил Эйч, последним поднимаясь с травы.
— Спасибо, друг, — кивнул Гудмунд. — От тебя это почти комплимент.
— Что, даже пытаться не будешь? — не сдавался Эйч.
Моника отвесила ему еще подзатыльник:
— Хватит! Может, она и овца, но не шлюха. Перестаньте обсуждать ее как товар в магазине… — Она оглянулась на Гудмунда: — Ты тоже.
— Я же не всерьез, ты, феминистка… — улыбнулся Гудмунд. — Просто сказал, что может обломиться. Если захотеть.
Моника, показав ему язык, потрусила через поле на маршрут, Эйч за ней; оба старательно пыхтели, делая вид, что последние полчаса бежали на пределе сил.
Гудмунд обернулся к Сету, который смотрел на него без улыбки:
— Думаешь, у меня бы не вышло?
— Моника бы от ревности задохнулась, наверное, — сказал Сет на бегу. Они постепенно догоняли убежавшую парочку.
Гудмунд мотнул головой:
— Не, мы с Моникой как брат и сестра.
— Ты с сестрой тоже так заигрываешь? И сестра тоже хочет тебя до зубовного скрежета?
— Да ладно, Сетти, может, это не она ревнует, а кое-кто другой? — Гудмунд шутливо толкнул Сета в плечо. — Дундук, — добавил он беззлобно.
Поджидающий их тренер Гудол уже брызгал слю…
15
Сет вскидывает голову.
Мир вокруг все тот же. Солнце на прежнем месте. Парк все такой же заросший. Нет даже ощущения, что задремал и очнулся.
Он стонет от досады. Что, вообще теперь глаза не закрывать? Каждый раз будут эти мучительные воспоминания — мучительные по-разному, какие-то слишком хорошие, какие-то кошмарные?
«Это же ад, — напоминает он себе. — В аду положено мучиться».
Собрав вещи, Сет толкает тележку к Хай-стрит, снова начиная выдыхаться.
— Глупо… — пыхтит он, обливаясь потом под термобельем. На плечи давит рюкзак, нагруженная банками тележка еле ворочается. Остановившись у дверей супермаркета, он переодевает испачканную соусом футболку и сгружает половину банок на землю — позже заберет.
Утерев пот со лба, Сет отхлебывает воды. На Хай-стрит все по-прежнему. Осколки стекла под дверью в туристский магазин поблескивают на солнце. Летучие мыши улетели бог весть куда. Повсюду сорняки и тишина.
Бескрайнее море тишины.
Вот снова это ощущение. Какая-то странность. Угроза. Что-то здесь не так, помимо очевидного.
Опять приходит на ум тюрьма. Она притаилась где-то вдалеке, невидимая, и словно поджидает. Массивная, грузная, она будто тянет к себе, как огромная планета…
Наверное, нужно отвезти продукты домой.
Да, наверное, так он и сделает.
Почему-то толкать тележку по главной улице все тяжелее и тяжелее, тело ломит, словно он подхватил грипп. На подходах к провалу — лисы с лисятами уже давно нет — он уже еле плетется, словно пробежал марафон. Приходится остановиться и хлебнуть воды.
Сет сворачивает на свою улицу. У самого дома тележка становится неподъемной, и, как ни боязно оставлять все добро в переулке, тащить добычу внутрь сил нет никаких. Прихватив рюкзак, фонарик и пару банок, Сет идет в дом.
Дверь снова распахивается от одного касания, и Сет поднимает фонарь над головой, не собираясь давать себя в обиду, если его вдруг караулят внутри. В коридоре по-прежнему полумрак, поэтому Сет освещает себе путь фонарем. Неплохо было бы подогреть заварной крем, если он не прокис в этих банках. Он не ел заварного крема с тех пор…
Сет застывает как вкопанный.
Луч фонаря уткнулся в лестницу, и, впервые посмотрев на нее как следует, впервые увидев ее при свете, Сет замечает…
Следы.
Отпечатки ног в пыли на ступенях.
Он тут не один. Тут есть кто-то еще!
Сет отшатывается так поспешно, что задевает рюкзаком дверь за спиной, и она захлопывается. На секунду его охватывает дикий страх оказаться запертым внутри с тем, кто тут еще есть. Развернувшись, он выламывается наружу, сбегает с крыльца, роняя банки с кремом, оглядывается, готовясь отбиваться от того, кто сейчас выскочит следом…
Тяжело отдуваясь, он замирает у тележки, ухватив фонарь, как дубинку, и замахивается, весь трясясь от адреналина.
Но никого нет.
Никто за ним не бежит. Никто не нападает. Из дома ни звука.
— Эй! — кричит Сет. — Я знаю, что вы там! — Он сжимает фонарь покрепче. — Кто там? Кто вы?
Ничего, тишина.
Ну да, разумеется, тишина. Если там кто-то есть, он что, дурак себя выдавать?
С бешено колотящимся сердцем Сет оглядывает улицу, гадая, как быть. Дома стоят плечом к плечу, двери закрыты, шторы задернуты. Может быть, в каждом кто-то скрывается. Может, не так уж тут и безлюдно. Может, они просто ждут, когда он…
Когда он что?
Эта дорога, эти дома… Так не бывает, чтобы при наличии людей все оставалось нетронутым столько времени. Просто не бывает. Других следов в пыли нет, сорняки не смяты, дорожки не протоптаны. Люди должны иногда выходить из домов, а если они не выходят, то кто-то должен что-то им приносить.
По этой улице давным-давно никто не ходил, кроме него.
Он смотрит на распахнутую входную дверь.
Ждет. Выжидает.
Ничего. Ни звука, ни шороха, ни мыши, ни птицы. Только ясное голубое небо, в котором, словно смеясь над его страхами, сияет солнце. Постепенно он успокаивается. Все так, все логично. За свои два (или сколько?) дня здесь он ничего такого не видел, что бы выдавало чье-то еще присутствие.
Пока, по крайней мере.
Но Сет все равно не трогается с места.
Наконец адреналин потихоньку рассасывается, и возвращается усталость. Нужно прилечь, и все тут. И поесть. Нужно как-то преодолеть эту слабость, которая так все усложняет.
Да и потом, если начистоту, какие еще-то варианты?
Выставив фонарь перед собой, Сет медленно идет к крыльцу. Замерев в дверях, он светит на лестницу. Теперь, когда знаешь, на что обратить внимание, следы видны довольно отчетливо — они спускаются с самого верха, иногда четкий отпечаток, а иногда просто смазанная пыль, словно человек катился кубарем.
Вниз, но не наверх. Только в одном направлении.
— Эй? — снова зовет Сет, на этот раз осторожнее.
Потом потихоньку пробирается по коридору, к двери в большую комнату. Слыша, как громко стучит сердце, он заворачивает за угол, занеся над головой фонарик.